Неточные совпадения
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать
в руку; а у нас соберется
в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и
делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз
в сторону; но только нагрянут
в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
Бывало, соберутся накануне праздничного
дня добрые люди
в гости,
в пасичникову лачужку, усядутся за стол, — и тогда прошу только слушать.
Однако ж что я,
в самом
деле, разболтался?..
В том сарае то и
дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и
в самом
деле, чтобы уже, как говорят, вместе и того… чтобы и паслись на одной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай магарычу!
Да хоть бы и
в самом
деле сатана: что сатана?
С утра до вечера то и
дело, что сидит
в шинке!..
Тут
в самом
деле послышался какой-то неясный звук, весьма похожий на хрюканье свиньи; все побледнели… Пот выступил на лице рассказчика.
— Может, и
в самом
деле, кум, ты подцепил что-нибудь? — спросил Черевик, лежа связанный, вместе с кумом, под соломенною яткой.
«Что я,
в самом
деле, будто дитя, — вскричала она, смеясь, — боюсь ступить ногою».
Черевик заглянул
в это время
в дверь и, увидя дочь свою танцующею перед зеркалом, остановился. Долго глядел он, смеясь невиданному капризу девушки, которая, задумавшись, не примечала, казалось, ничего; но когда же услышал знакомые звуки песни — жилки
в нем зашевелились; гордо подбоченившись, выступил он вперед и пустился вприсядку, позабыв про все
дела свои. Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть.
Н.
В. Гоголя.)] да еще и языком таким, будто ему три
дня есть не давали, то хоть берись за шапку да из хаты.
Но ни дивные речи про давнюю старину, про наезды запорожцев, про ляхов, про молодецкие
дела Подковы, [Подкова — казацкий предводитель,
в 1577 году завладел молдавским престолом;
в 1578 году казнен Стефаном Баторием.]
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман
в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман;
в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.] не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное
дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Правда, что красные девушки немного призадумывались, принимая подарки: бог знает, может,
в самом
деле перешли они через нечистые руки.
«Слушай, паноче! — загремел он ему
в ответ, — знай лучше свое
дело, чем мешаться
в чужие, если не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено горячею кутьею!» Что делать с окаянным?
Глядь, краснеет маленькая цветочная почка и, как будто живая, движется.
В самом
деле, чудно! Движется и становится все больше, больше и краснеет, как горячий уголь. Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осветив и другие около себя.
Два
дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий
день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что
в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно
в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять.
Отчего вдруг,
в самый тот
день, когда разбогател он, Басаврюк пропал, как
в воду?» Говорите же, что люди выдумывают!
Ведь
в самом
деле, не прошло месяца, Петруся никто узнать не мог.
Вот уже
в ясный морозный
день красногрудый снегирь, словно щеголеватый польский шляхтич, прогуливался по снеговым кучам, вытаскивая зерно, и дети огромными киями гоняли по льду деревянные кубари, между тем как отцы их спокойно вылеживались на печке, выходя по временам, с зажженною люлькою
в зубах, ругнуть добрым порядком православный морозец или проветриться и промолотить
в сенях залежалый хлеб.
В тот самый
день, когда лукавый припрятал к себе Петруся, показался снова Басаврюк; только все бегом от него.
В другой раз сам церковный староста, любивший по временам раздобаривать глаз на глаз с дедовскою чаркою, не успел еще раза два достать
дна, как видит, что чарка кланяется ему
в пояс.
На четвертый
день приказал сотник своей дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке, и не показываться
в панские покои.
Давно еще, очень давно, когда блаженной памяти великая царица Екатерина ездила
в Крым, был выбран он
в провожатые; целые два
дни находился он
в этой должности и даже удостоился сидеть на козлах с царицыным кучером.
— Да, голову. Что он,
в самом
деле, задумал! Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки, за которою бы не волочился голова.
— Дай бог, — сказал голова, выразив на лице своем что-то подобное улыбке. — Теперь еще, слава богу, винниц развелось немного. А вот
в старое время, когда провожал я царицу по Переяславской дороге, еще покойный Безбородько… [Безбородко — секретарь Екатерины II,
в качестве министра иностранных
дел сопровождал ее во время поездки
в Крым.]
— Так бы, да не так вышло: с того времени покою не было теще. Чуть только ночь, мертвец и тащится. Сядет верхом на трубу, проклятый, и галушку держит
в зубах.
Днем все покойно, и слуху нет про него; а только станет примеркать — погляди на крышу, уже и оседлал, собачий сын, трубу.
— Посмотри, посмотри! — быстро говорила она, — она здесь! она на берегу играет
в хороводе между моими девушками и греется на месяце. Но она лукава и хитра. Она приняла на себя вид утопленницы; но я знаю, но я слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней. Я не могу чрез нее плавать легко и вольно, как рыба. Я тону и падаю на
дно, как ключ. Отыщи ее, парубок!
Левко, несмотря на изумление, происшедшее от такого нежданного оборота его
дела, имел благоразумие приготовить
в уме своем другой ответ и утаить настоящую истину, каким образом досталась записка.
На другой
день еще петух не кричал
в четвертый раз, дед уже был
в Конотопе.
Глядь —
в самом
деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось
в другой раз быть дурнем, и чертаньё пошло снова драть горло: «Дурень, дурень!» — так, что стол дрожал и карты прыгали по столу. Дед разгорячился; сдал
в последний раз. Опять идет ладно. Ведьма опять пятерик; дед покрыл и набрал из колоды полную руку козырей.
Через пни, через кочки полетел стремглав
в провал и так хватился на
дне его о землю, что, кажись, и дух вышибло.
И
в самом
деле, баба сидит, заснувши перед гребнем, держит
в руках веретено и, сонная, подпрыгивает на лавке.
Прошлый год, так как-то около лета, да чуть ли не на самый
день моего патрона, приехали ко мне
в гости (нужно вам сказать, любезные читатели, что земляки мои, дай Бог им здоровья, не забывают старика.
В досужее от
дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всем околотке.
Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной
в правом притворе,
в которой изобразил он святого Петра
в день Страшного суда, с ключами
в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
— Что за пропасть!
В самом
деле нет месяца.
— Надобно же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех… Нарочно, сидевши
в хате, глядел
в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как
днем. Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе
в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра
в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто
в самом
деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Но охотник мешаться
в чужие
дела тотчас бы заметил, что Солоха была приветливее всего с козаком Чубом.
Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать
в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою,
в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый
день.
В самом
деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо
в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось
в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул
в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
— Что ж ты,
в самом
деле, так раскричался? — произнес он тем же голосом, — я хочу колядовать, да и полно!
Солоха высыпала уголь
в кадку из другого мешка, и не слишком объемистый телом дьяк влез
в него и сел на самое
дно, так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка угля.
— Это кузнец! — произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. — Слышишь, Солоха, куда хочешь
девай меня; я ни за что на свете не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю
в копну величиною!
Кузнец остановился с своими мешками. Ему почудился
в толпе девушек голос и тоненький смех Оксаны. Все жилки
в нем вздрогнули; бросивши на землю мешки так, что находившийся на
дне дьяк заохал от ушибу и голова икнул во все горло, побрел он с маленьким мешком на плечах вместе с толпою парубков, шедших следом за девичьей толпою, между которою ему послышался голос Оксаны.
— Прощайте, братцы! — кричал
в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими
делами. Все добро, какое найдется
в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть духа. «Куда я,
в самом
деле, бегу? — подумал он, — как будто уже все пропало. Попробую еще средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает всех чертей и все сделает, что захочет. Пойду, ведь душе все же придется пропадать!»
Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не работал, спал три четверти
дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где и поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост,
в ширину был довольно увесист.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!