Неточные совпадения
Так я в первый раз увидел колибер, уже уступивший место дрожкам, высокому экипажу с дрожащим при езде кузовом, задняя часть которого лежала на высоких, полукругом, рессорах. Впоследствии дрожки
были положены на плоские рессоры
и стали называться, да
и теперь зовутся, пролетками.
— Эту лошадь — завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку… Добрая. Четыре года. Износу ей не
будет… На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку плати. Легко разве?
Так все извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар в Москву
и половину лошадей распродадут…
Да
и мне весело
было идти с
таким подходящим товарищем.
Убитый
был «кот». Убийца — мститель за женщину. Его
так и не нашли — знали, да не сказали, говорили: «хороший человек».
Дом генерала Хитрова приобрел Воспитательный дом для квартир своих чиновников
и перепродал его уже во второй половине прошлого столетия инженеру Ромейко, а пустырь, все еще населенный бродягами,
был куплен городом для рынка. Дом требовал дорогого ремонта. Его окружение не вызывало охотников снимать квартиры в
таком опасном месте,
и Ромейко пустил его под ночлежки:
и выгодно,
и без всяких расходов.
На другой день, придя в «Развлечение» просить аванс по случаю ограбления, рассказывал финал своего путешествия: огромный будочник, босой
и в одном белье, которому он назвался дворянином, выскочил из будки, повернул его к себе спиной
и гаркнул: «Всякая сволочь по ночам
будет беспокоить!» —
и так наподдал ногой — спасибо, что еще босой
был, — что Епифанов отлетел далеко в лужу…
На вид он
был весьма представительный
и в минуты трезвости говорил
так, что его можно
было заслушаться.
Уже много лет спустя выяснилось, что пушка для Смолина
была украдена другая, с другого конца кремлевской стены послушными громилами, принесена на Антроповы ямы
и возвращена в Кремль, а первая
так и исчезла.
Еще он покупал карикатуры на полицию всех стран,
и одна из его комнат
была увешана
такими карикатурами.
Всем букинистам
был известен один собиратель, каждое воскресенье копавшийся в палатках букинистов
и в разваленных на рогожах книгах, оставивший после себя ценную библиотеку.
И рассчитывался он всегда неуклонно
так: сторгует, положим, книгу, за которую просили пять рублей, за два рубля, выжав все из букиниста,
и лезет в карман. Вынимает два кошелька, из одного достает рубль, а из другого вываливает всю мелочь
и дает один рубль девяносто три копейки.
С восьмидесятых годов, когда в Москве начали выходить газеты
и запестрели объявлениями колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать небылицы, которые в те времена служили рекламой. А колоколозаводчик неукоснительно появлялся на Сухаревке
и скупал «серебряный звон». За ним очень ухаживали старьевщики,
так как он
был не из типов, искавших «на грош пятаков».
Между любителями-коллекционерами
были знатоки, особенно по хрусталю, серебру
и фарфору, но
таких было мало, большинство покупателей мечтало купить за «красненькую» настоящего Рафаэля, чтобы потом за тысячи перепродать его, или купить из «первых рук» краденое бриллиантовое колье за полсотни…
«Иваны», являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра
и тащили добычу в лавочки Старой
и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью к этим лавочкам подойти
было нельзя,
так как они охранялись огромными цепными собаками.
И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись
такие тайники, которых в темных подвалах
и отыскать
было нельзя.
Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но это сделала не полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого генерала Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество
и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы полиции
и войска, которые
были вызваны в помощь ей,
были поставлены для осады неприступной крепости. Старики, помнящие эту ночь, рассказывали
так...
Квартиры почти все на имя женщин, а мужья состоят при них. Кто портной, кто сапожник, кто слесарь. Каждая квартира
была разделена перегородками на углы
и койки… В
такой квартире в трех-четырех разгороженных комнатках жило человек тридцать, вместе с детьми…
На углу Новой площади
и Варварских ворот
была лавочка рогожского старообрядца С. Т. Большакова, который торговал старопечатными книгами
и дониконовскими иконами. Его часто посещали ученые
и писатели. Бывали профессора университета
и академики. Рядом с ним еще
были две
такие же старокнижные лавки, а дальше уж, до закрытия толкучки, в любую можно сунуться с темным товаром.
Лавки готового платья.
И здесь,
так же как на Сухаревке, насильно затаскивали покупателя. Около входа всегда галдеж от десятка «зазывал», обязанностью которых
было хватать за полы проходящих по тротуарам
и тащить их непременно в магазин, не обращая внимания, нужно или не нужно ему готовое платье.
А если удастся затащить в лавку,
так несчастного заговорят, замучат примеркой
и уговорят купить, если не для себя, то для супруги, для деток или для кучера… Великие мастера
были «зазывалы»!
Такие же «зазывалы»
были и у лавок с готовой обувью на Старой площади,
и в закоулках Ямского приказа на Москворецкой улице.
Купцы под розгами клялись, что никогда
таким товаром торговать не
будут, а кимряки после жестокой порки дали зарок, что не только они сами, а своим детям, внукам
и правнукам закажут под страхом отцовского проклятия ставить бумажные подошвы.
Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или невылазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь,
так как заносы грязи
были настолько высоки, что невозможно
было идти прямо, — приходилось нагибаться,
и все же при этом я доставал головой
и плечами свод.
С ним, уже во время работ, я спускался второй раз в Неглинку около Малого театра, где канал делает поворот
и где русло
было так забито разной нечистью, что вода едва проходила сверху узкой струйкой: здесь
и была главная причина наводнений.
За десятки лет после левачевской перестройки снова грязь
и густые нечистоты образовали пробку в повороте канала под Китайским проездом, около Малого театра. Во время войны наводнение
было так сильно, что залило нижние жилые этажи домов
и торговые заведения, но никаких мер сонная хозяйка столицы — городская дума не принимала.
Знакомый подземный коридор, освещенный тусклившимися сквозь туман электрическими лампочками. По всему желобу
был настлан деревянный помост, во время оттепели все-таки заливавшийся местами водой. Работы уже почти кончились, весь ил
был убран,
и подземная клоака
была приведена в полный порядок.
Я усиленно поддерживал подобные знакомства: благодаря им я получал интересные сведения для газет
и проникал иногда в тайные игорные дома, где меня не стеснялись
и где я встречал
таких людей, которые
были приняты в обществе, состояли даже членами клубов, а на самом деле
были или шулера, или аферисты, а то
и атаманы шаек.
В
такую только ночь
и можно идти спокойно по этому бульвару, не рискуя
быть ограбленным, а то
и убитым ночными завсегдатаями, выходящими из своих трущоб в грачевских переулках
и Арбузовской крепости, этого громадного бывшего барского дома, расположенного на бульваре.
Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий,
и их «коты», скрывавшиеся от полиции,
такие, которым даже рискованно
было входить в ночлежные дома Хитровки.
У некоторых шулеров
и составителей игры имелись при
таких заведениях сокровенные комнаты, «мельницы», тоже самого последнего разбора, предназначенные специально для обыгрывания громил
и разбойников, которые только в
такие трущобы являлись для удовлетворения своего азарта совершенно спокойно, зная, что здесь не
будет никого чужого.
— А вот вы, барин, чего не
пьете? У нас
так не полагается. Извольте
пить! — сказал бородач-банкомет
и потянулся ко мне чокаться.
— Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь великая. Не
будь ее на свете — не
был бы я
таким, каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей
и не получал бы тысячи авторского гонорара, а «Собачий зал»… Вы знаете, что
такое «Собачий зал»?..
—
Так, говорите, без персидской ромашки
и пьес не
было бы?
Таких «шланбоев» в Москве
было много: на Грачевке, на Хитровке
и на окраинах.
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне,
так как левая
была занята лихачами
и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму, платили «халтуру» полиции.
Он заказывал
такие кушанья, что гурманы рты разевали
и обжирались до утра. Это
был адвокат, еще молодой, но плотный мужчина, не уступавший по весу сидевшим за столом. Недаром это
был собиратель печатной
и рукописной библиотеки по кулинарии. Про него ходили стихи...
— Ну
так это все равно,
и он Миша,
и я Миша. На,
пей.
Всё это
были люди, проедавшие огромные деньги. Но
были и такие любители «вторничных» обедов, которые из скупости посещали их не более раза в месяц.
Ну вот, я
и удумал, да
так уж
и начал делать: дам приказчику три копейки
и скажу: «Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку
и пей в свое удовольствие, сколько хочешь».
Все старшие служащие носили имена героев
и государственных людей: Скобелев, Гурко, Радецкий, Александр Македонский
и так далее. Они отвечали только на эти прозвища, а их собственные имена
были забыты.
Так и в книгах жалованье писалось...
А все-таки Михаил Иллиодорович обрюзг, потолстел
и частенько прихварывал: причина болезни
была одна — объедение.
Была у Жукова еще аллегорическая картина «После потопа», за которую совет профессоров присудил ему первую премию в пятьдесят рублей, но деньги выданы не
были,
так как Жуков
был вольнослушателем, а премии выдавались только штатным ученикам. Он тогда
был в классе профессора Савицкого,
и последний о нем отзывался
так...
А все-таки, думается, выдай ему училище пятьдесят рублей, мы, может
быть, увидели бы крупного, оригинального художника — это ждали
и Савицкий
и товарищи, верившие в его талант…
С каждой рюмкой компания оживлялась, чокались,
пили, наливали друг другу, шумели,
и один из ляпинцев, совершенно пьяный, начал даже очень громко «родителей поминать». Более трезвые товарищи его уговорили уйти, швейцар помог одеться,
и «Атамоныч» побрел в свою «Ляпинку», благо это
было близко. Еще человек шесть «тактично» выпроводили
таким же путем товарищи, а когда все
было съедено
и выпито, гости понемногу стали уходить.
«Среды» Шмаровина
были демократичны. Каждый художник, состоявший членом «среды», чувствовал себя здесь как дома, равно как
и гости. Они
пили и ели на свой счет, а хозяин дома, «дядя Володя»,
был,
так сказать, только организатором
и директором-распорядителем.
Это
был обряд «посвящения» в члены кружка.
Так же подносился «Орел» почетным гостям или любому из участников «сред», отличившемуся красивой речью, удачным экспромтом, хорошо сделанным рисунком или карикатурой. Весело зажили «среды». Собирались, рисовали,
пили и пели до утра.
Трудно
было этой бедноте выбиваться в люди. Большинство дети неимущих родителей — крестьяне, мещане, попавшие в Училище живописи только благодаря страстному влечению к искусству. Многие, окончив курс впроголодь, люди талантливые, должны
были приискивать какое-нибудь другое занятие. Многие из них стали церковными художниками, работавшими по стенной живописи в церквах. Таков
был С.
И. Грибков, таков
был Баженов, оба премированные при окончании, надежда училища. Много их
было таких.
— Ведь это же Дубровский, пушкинский Дубровский! Только разбойником не
был, а вся его жизнь
была, как у Дубровского, —
и красавец,
и могучий,
и талантливый,
и судьба его
такая же!
У С.
И. Грибкова начал свою художественную карьеру
и Н.
И. Струнников, поступивший к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком.
Так же как
и все,
был «на побегушках»,
был маляром, тер краски, мыл кисти, а по вечерам учился рисовать с натуры. Раз С.
И. Грибков послал ученика Струнникова к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
Легче других выбивались на дорогу, как тогда говорили, «люди в крахмальных воротничках». У
таких заводились знакомства, которые нужно
было поддерживать, а для этого надо
было быть хорошо воспитанным
и образованным.
А
таких были сотни, погибавших без средств
и всякой поддержки.