Неточные совпадения
У Ильинских ворот он указал на широкую площадь. На ней
стояли десятки линеек с облезлыми крупными лошадьми. Оборванные кучера и хозяева линеек суетились. Кто торговался с нанимателями, кто усаживал пассажиров: в Останкино,
за Крестовскую заставу, в Петровский парк, куда линейки совершали правильные рейсы. Одну линейку занимал синодальный хор, певчие переругивались басами и дискантами на всю площадь.
Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику
за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того,
стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».
Он жил совершенно одиноко, в квартире его — все знали — было много драгоценностей, но он никого не боялся:
за него горой
стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было возможно.
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей с аршином в руках и требовал книги в хороших переплетах и непременно известного размера.
За ценой не
стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
Три месяца музей
стоял открытым для покупателей, но продать,
за исключением мелочей, ничего не удалось: частные московские археологи, воспитанные на традициях Сухаревки с девизом «на грош пятаков», ходили стаями и ничего не покупали.
В екатерининские времена на этом месте
стоял дом, в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему в столице силу, человеку, весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату
за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…
Около входов
стоят женщины, показывают «живые картины» и зазывают случайно забредших пьяных, обещая
за пятак предоставить все радости жизни вплоть до папироски
за ту же цену…
Дальше, сквозь отворенную дверь, виднелась другая такая же комната. Там тоже
стоял в глубине стол, но уже с двумя свечками, и
за столом тоже шла игра в карты…
Банкомет вскочил со стула, схватил меня одной рукой
за лоб, а другой
за подбородок, чтобы раскрыть мне рот. Оська
стоял с кружкой, готовый влить пиво насильно мне в рот.
Он ухватил меня
за рукав и торопливо зашагал по обледенелому тротуару. На углу переулка
стоял деревянный двухэтажный дом и рядом с ним, через ворота, освещенный фонарем, старый флигель с казенной зеленой вывеской «Винная лавка».
Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка,
стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи, и
за ними гремели бубенцами парные с отлетом «голубчики» в своих окованных жестью трехместных санях.
Грязно, конечно, было в «Ляпинке», зато никакого начальства. В каждой комнате
стояло по четыре кровати, столики с ящиками и стулья. Помещение было даровое, а
за стол брали деньги.
Но лучшие были у «Эрмитажа», платившие городу
за право
стоять на бирже до пятисот рублей в год. На других биржах — по четыреста.
Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а
за ней низенький каменный мешок, такой же, в каком
стояла наливка у старика, только с каким-то углублением, вроде узкой ниши.
Бешено грохочут по Тверской один
за другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный флаг — сбор всех частей. Сзади пожарных,
стоя в пролетке и одной рукой держась
за плечо кучера, лихо несется по Тверской полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных…
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не
стоит остановить коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить
за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
В одной из этих комнат
стояло четыре круглых стола, где
за каждый садилось по двенадцати человек.
За длинным столом сидело и
стояло человек пятнадцать.
В приемной Английского клуба теперь
стоит узкая железная клетка. В ней везли Емельяна с Урала до Москвы и выставляли на площадях и базарах попутных городов «на позорище и устрашение» перед толпами народа, еще так недавно шедшего
за ним. В этой клетке привезли его и на Болотную площадь и 16 января 1775 года казнили.
«Пройдясь по залам, уставленным столами с старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной, где уж знаменитый „Пучин“ начал свою партию против „компании“,
постояв несколько времени у одного из бильярдов, около которого, хватаясь
за борт, семенил важный старичок и еле-еле попадал в своего шара, и, заглянув в библиотеку, где какой-то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, он направился в комнату, где собирались умные люди разговаривать».
Направо из аванзала вход во «фруктовую», где
стояли столы с фруктами и конфетами, а
за «фруктовой» — большая парадная столовая.
С обеих сторон дома на обеих сторонах улицы и глубоко по Гнездниковскому переулку
стояли собственные запряжки: пары, одиночки, кареты, коляски, одна другой лучше. Каретники старались превзойти один другого. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее со светлыми пуговицами, но без гербов, в сопровождении своих помощников выносил корзины и пакеты
за дамами в шиншиллях и соболях с кавалерами в бобрах или в шикарных военных «николаевских» шинелях с капюшонами.
Владелец заложенных у него лошадей разорился, часть лошадей перешла к другим кредиторам, две остались
за долг Стрельцову. Наездник, у которого
стояли лошади, предложил ему оставить их
за собой и самому ездить на них на призы.
Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза два в день, а в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие
стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай, на гривенник снеди до отвала, а копейку дворнику
за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
Только после смерти Карташева выяснилось, как он жил: в его комнатах, покрытых слоями пыли, в мебели,
за обоями, в отдушинах, найдены были пачки серий, кредиток, векселей. Главные же капиталы хранились в огромной печи, к которой было прилажено нечто вроде гильотины: заберется вор — пополам его перерубит. В подвалах
стояли железные сундуки, где вместе с огромными суммами денег хранились груды огрызков сэкономленного сахара, стащенные со столов куски хлеба, баранки, веревочки и грязное белье.
Трактир этот славился расстегаями с мясом. Расстегай во всю тарелку, толщиной пальца в три,
стоит пятнадцать копеек, и к нему,
за ту же цену, подавалась тарелка бульона.
Сзади на запятках
стояли, держась
за ремни, два огромных гайдука, два ливрейных лакея, а на подножках, по одному у каждой дверцы, по казачку.
Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный // Крутые роет берега; // Пред ним парит орел державный, //
Стоит олень, склонив рога; // Верблюд лежит в тени утеса, // В лугах несется конь черкеса, // И вкруг кочующих шатров // Пасутся овцы калмыков, // Вдали — кавказские громады: // К ним путь открыт. Пробилась брань //
За их естественную грань, // Чрез их опасные преграды; // Брега Арагвы и Куры // Узрели русские шатры.
Она ушла.
Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда.
За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (не правда ли?) пора!
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги
стоят, потупя взор.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована
стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась
за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой,
за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще
стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.