Неточные совпадения
У Ильинских ворот он указал на широкую площадь. На ней
стояли десятки линеек с облезлыми крупными лошадьми. Оборванные кучера и хозяева линеек суетились. Кто торговался с нанимателями, кто усаживал пассажиров: в Останкино,
за Крестовскую заставу, в Петровский парк, куда линейки совершали правильные рейсы. Одну линейку занимал синодальный хор, певчие переругивались басами и дискантами на всю площадь.
Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику
за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того,
стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».
Он жил совершенно одиноко, в квартире его — все знали — было много драгоценностей, но он никого не боялся:
за него горой
стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было возможно.
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей с аршином в руках и требовал книги в хороших переплетах и непременно известного размера.
За ценой не
стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
Три месяца музей
стоял открытым для покупателей, но продать,
за исключением мелочей, ничего не удалось: частные московские археологи, воспитанные на традициях Сухаревки с девизом «на грош пятаков», ходили стаями и ничего не покупали.
В екатерининские времена на этом месте
стоял дом, в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему в столице силу, человеку, весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату
за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…
Около входов
стоят женщины, показывают «живые картины» и зазывают случайно забредших пьяных, обещая
за пятак предоставить все радости жизни вплоть до папироски
за ту же цену…
Дальше, сквозь отворенную дверь, виднелась другая такая же комната. Там тоже
стоял в глубине стол, но уже с двумя свечками, и
за столом тоже шла игра в карты…
Банкомет вскочил со стула, схватил меня одной рукой
за лоб, а другой
за подбородок, чтобы раскрыть мне рот. Оська
стоял с кружкой, готовый влить пиво насильно мне в рот.
Он ухватил меня
за рукав и торопливо зашагал по обледенелому тротуару. На углу переулка
стоял деревянный двухэтажный дом и рядом с ним, через ворота, освещенный фонарем, старый флигель с казенной зеленой вывеской «Винная лавка».
Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка,
стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи, и
за ними гремели бубенцами парные с отлетом «голубчики» в своих окованных жестью трехместных санях.
Грязно, конечно, было в «Ляпинке», зато никакого начальства. В каждой комнате
стояло по четыре кровати, столики с ящиками и стулья. Помещение было даровое, а
за стол брали деньги.
Но лучшие были у «Эрмитажа», платившие городу
за право
стоять на бирже до пятисот рублей в год. На других биржах — по четыреста.
Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а
за ней низенький каменный мешок, такой же, в каком
стояла наливка у старика, только с каким-то углублением, вроде узкой ниши.
Бешено грохочут по Тверской один
за другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный флаг — сбор всех частей. Сзади пожарных,
стоя в пролетке и одной рукой держась
за плечо кучера, лихо несется по Тверской полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных…
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не
стоит остановить коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить
за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
В одной из этих комнат
стояло четыре круглых стола, где
за каждый садилось по двенадцати человек.
За длинным столом сидело и
стояло человек пятнадцать.
В приемной Английского клуба теперь
стоит узкая железная клетка. В ней везли Емельяна с Урала до Москвы и выставляли на площадях и базарах попутных городов «на позорище и устрашение» перед толпами народа, еще так недавно шедшего
за ним. В этой клетке привезли его и на Болотную площадь и 16 января 1775 года казнили.
«Пройдясь по залам, уставленным столами с старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной, где уж знаменитый „Пучин“ начал свою партию против „компании“,
постояв несколько времени у одного из бильярдов, около которого, хватаясь
за борт, семенил важный старичок и еле-еле попадал в своего шара, и, заглянув в библиотеку, где какой-то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, он направился в комнату, где собирались умные люди разговаривать».
Направо из аванзала вход во «фруктовую», где
стояли столы с фруктами и конфетами, а
за «фруктовой» — большая парадная столовая.
С обеих сторон дома на обеих сторонах улицы и глубоко по Гнездниковскому переулку
стояли собственные запряжки: пары, одиночки, кареты, коляски, одна другой лучше. Каретники старались превзойти один другого. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее со светлыми пуговицами, но без гербов, в сопровождении своих помощников выносил корзины и пакеты
за дамами в шиншиллях и соболях с кавалерами в бобрах или в шикарных военных «николаевских» шинелях с капюшонами.
Владелец заложенных у него лошадей разорился, часть лошадей перешла к другим кредиторам, две остались
за долг Стрельцову. Наездник, у которого
стояли лошади, предложил ему оставить их
за собой и самому ездить на них на призы.
Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза два в день, а в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие
стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай, на гривенник снеди до отвала, а копейку дворнику
за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
Только после смерти Карташева выяснилось, как он жил: в его комнатах, покрытых слоями пыли, в мебели,
за обоями, в отдушинах, найдены были пачки серий, кредиток, векселей. Главные же капиталы хранились в огромной печи, к которой было прилажено нечто вроде гильотины: заберется вор — пополам его перерубит. В подвалах
стояли железные сундуки, где вместе с огромными суммами денег хранились груды огрызков сэкономленного сахара, стащенные со столов куски хлеба, баранки, веревочки и грязное белье.
Трактир этот славился расстегаями с мясом. Расстегай во всю тарелку, толщиной пальца в три,
стоит пятнадцать копеек, и к нему,
за ту же цену, подавалась тарелка бульона.
Сзади на запятках
стояли, держась
за ремни, два огромных гайдука, два ливрейных лакея, а на подножках, по одному у каждой дверцы, по казачку.
Неточные совпадения
А вы —
стоять на крыльце, и ни с места! И никого не впускать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного из них впустите, то… Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, а хоть и не с просьбою, да похож на такого человека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо и толкайте! так его! хорошенько! (Показывает ногою.)Слышите? Чш… чш… (Уходит на цыпочках вслед
за квартальными.)
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится.
Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Ну вот видишь, дура, ну вот видишь: из-за тебя, этакой дряни, гость изволил
стоять на коленях; а ты вдруг вбежала как сумасшедшая. Ну вот, право,
стоит, чтобы я нарочно отказала: ты недостойна такого счастия.
Мужик я пьяный, ветреный, // В амбаре крысы с голоду // Подохли, дом пустехонек, // А не взял бы, свидетель Бог, // Я
за такую каторгу // И тысячи рублей, // Когда б не знал доподлинно, // Что я перед последышем //
Стою… что он куражится // По воле по моей…»