Неточные совпадения
К подъезду Малого
театра, утопая железными шинами
в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная карета. На козлах качался кучер
в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами пару разномастных, никогда не чищенных «кабысдохов», из тех, о которых популярный
в то время певец Паша Богатырев
пел в концертах слезный романс...
С ним, уже во время работ, я спускался второй раз
в Неглинку около Малого
театра, где канал делает поворот и где русло
было так забито разной нечистью, что вода едва проходила сверху узкой струйкой: здесь и
была главная причина наводнений.
За десятки лет после левачевской перестройки снова грязь и густые нечистоты образовали пробку
в повороте канала под Китайским проездом, около Малого
театра. Во время войны наводнение
было так сильно, что залило нижние жилые этажи домов и торговые заведения, но никаких мер сонная хозяйка столицы — городская дума не принимала.
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся
театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились
в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая
была занята лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие
в столицу только на зиму, платили «халтуру» полиции.
Были у ляпинцев и свои развлечения —
театр Корша присылал им пять раз
в неделю бесплатные билеты на галерку, а цирк Саламонского каждый день, кроме суббот, когда сборы всегда
были полные, присылал двадцать медных блях, которые заведующий Михалыч и раздавал студентам, требуя за каждую бляху почему-то одну копейку. Студенты охотно платили, но куда эти копейки шли, никто не знал.
В Петровском парке
в это время
было два
театра: огромный деревянный Петровский, бывший казенный, где по временам, с разрешения Арапова, по праздникам играла труппа А. А. Рассказова, и летний
театр Немецкого клуба на другом конце парка, на дачах Киргофа.
Актеры могли еще видеться с антрепренерами
в театральных ресторанах: «Щербаки» на углу Кузнецкого переулка и Петровки, «Ливорно»
в Кузнецком переулке и «Вельде» за Большим
театром; только для актрис, кроме Кружка, другого места не
было.
Вход
в ресторан
был строгий: лестница
в коврах, обставленная тропическими растениями, внизу швейцары, и ходили сюда завтракать из своих контор главным образом московские немцы. После спектаклей здесь собирались артисты Большого и Малого
театров и усаживались
в двух небольших кабинетах.
В одном из них председательствовал певец А. И. Барцал, а
в другом — литератор, историк
театра В. А. Михайловский — оба бывшие посетители закрывшегося Артистического кружка.
Горячо взялся Лазарев за дело, и
в первый же месяц касса клуба начала пухнуть от денег. Но главным образом богатеть начал клуб на Тверской,
в доме, где
был когда-то «Пушкинский
театр» Бренко.
В большой зале бывшего Шереметевского дворца на Воздвиженке, где клуб давал маскарады, большие обеды, семейные и субботние ужины с хорами певиц,
была устроена сцена. На ней играли любители, составившие потом труппу Московского Художественного
театра.
Бывали здесь богатые купеческие свадьбы, когда около дома стояли чудные запряжки; бывали и небогатые, когда стояли вдоль бульвара кареты, вроде театральных, на клячах которых
в обыкновенное время возили актеров императорских
театров на спектакли и репетиции. У этих карет иногда проваливалось дно, и ехавшие бежали по мостовой, вопя о спасении… Впрочем, это
было безопасно, потому что заморенные лошади еле двигались… Такой случай
в восьмидесятых годах
был на Петровке и закончился полицейским протоколом.
По другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и
в сороковых годах очутившийся
в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно забросил. Дом стоял с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Впоследствии,
в восьмидесятых годах,
в этом доме
был «Пушкинский
театр» Бренко.
Во флигеле дома, где
был театр Бренко, помещалась редакция журнала «Будильник». Прогорел
театр Бренко, прогорел Малкиель, дома его перешли к кредиторам. «Будильник» продолжал там существовать, и помещение редакции с портретами главных сотрудников,
в числе которых
был еще совсем юный Антон Чехов, изображено Константином Чичаговым и напечатано
в красках во всю страницу журнала
в 1886 году.
Иногда называл себя
в третьем лице, будто не о нем речь. Где говорит, о том и вспоминает:
в трактире — о старых трактирах, о том, кто и как
пил,
ел;
в театре в кругу актеров — идут воспоминания об актерах, о
театре. И чего-чего он не знал! Кого-кого он не помнил!
— Пусть тип, а
был он хористом
в театре в Ярославле и
был шулером. Фамилия другая… При мне его тогда
в трактире «Столбы» из окна за шулерство выкинули. Вот только забыл, кто именно: не то Мишка Докучаев, не то Егорка Быстров!
Другой трактир у Зверева
был на углу Петровки и Рахмановского переулка,
в доме доктора А. С. Левенсона, отца известного впоследствии типографщика и арендатора афиш и изданий казенных
театров Ал. Ал. Левенсона.
В 1876 году здесь жил, еще
будучи маленьким актером Малого
театра, М.
В. Лентовский: бедный номеришко, на четвертом этаже, маленькие два окна, почти наравне с полом, выходившие во двор, а имущества всего — одно пальтишко, гитара и пустые бутылки.
В такой же колеснице стоял на Большом
театре другой «кучер» — с лирой
в руках — Аполлон. Обе группы
были очень однотипны, потому что как ворота, так и Большой
театр архитектор Бове строил одновременно,
в двадцатых годах прошлого столетия.
В апреле 1876 года я встретил моего товарища по сцене — певца Петрушу Молодцова (
пел Торопку
в Большом
театре, а потом служил со мной
в Тамбове). Он затащил меня
в гости к своему дяде
в этот серый дом с палисадником,
в котором бродила коза и играли два гимназистика-приготовишки.
— Только, наверное, отвергнете, оттолкнете вы меня, потому что я — человек сомнительный, слабого характера и с фантазией, а при слабом характере фантазия — отрава и яд, как вы знаете. Нет, погодите, — попросил он, хотя Самгин ни словом, ни жестом не мешал ему говорить. — Я давно хотел сказать вам, — все не решался, а вот на днях
был в театре, на модной этой пиесе, где показаны заслуженно несчастные люди и бормочут черт знает что, а между ними утешительный старичок врет направо, налево…
Неточные совпадения
Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован
был бильярд с двумя игроками во фраках,
в какие одеваются у нас на
театрах гости, входящие
в последнем акте на сцену.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом
есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу
в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то что кухарка…
—
В театре одна актриса так, каналья,
пела, как канарейка!
Только два раза
в неделю посижу да пообедаю у генерала, а потом поедешь с визитами, где давно не
был; ну, а там… новая актриса, то на русском, то на французском
театре.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал
в театр, если б уж
был женат: шестой раз слышу эту оперу…»