Неточные совпадения
— А ты
не сбежишь у меня? А то
бывает: везешь, везешь, а он в проходные ворота — юрк!
Он считался даже у беглых каторжников справедливым, и поэтому только
не был убит, хотя бит и ранен при арестах
бывал не раз. Но
не со злобы его ранили, а только спасая свою шкуру. Всякий свое дело делал: один ловил и держал, а другой скрывался и бежал.
Иногда
бывали обходы, но это была только видимость обыска: окружат дом, где поспокойнее, наберут «шпаны», а «крупные» никогда
не попадались.
Бывали случаи, что дитя утром умирало на руках нищей, и она,
не желая потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием.
Внизу была большая квартира доктора, где я
не раз
бывал по субботам, где у Софьи Петровны, супруги доктора, страстной поклонницы литераторов и художников, [С нее А. Чехов написал «Попрыгунью».
Бывал там и А. П. Чехов, и его брат, художник Николай, и И. Левитан, — словом, весь наш небольшой кружок «начинающих» и
не всегда вкусно сытых молодых будущих…
— Касьяном зову — потому и
не врет. Такие в три года один раз родятся… Касьяны все правдивые
бывают!..
Дружил с ворами, громилами и главным образом с шулерами,
бывая в игорных домах, где его
не стеснялись.
Тем
не менее в «Ляпинке»
бывали обыски и нередко арестовывалась молодежь, но жандармы старались это делать, из боязни столкновения,
не в самом помещении, а на улице, — ловили поодиночке.
— Что же ты как пень стоишь? Что же ты гостей
не угощаешь? Вот,
бывало, Кузьма Егорыч…
— Трактирщика винить нельзя: его дело торговое, значит, сама публика стала такая, что ей ни машина, ни селянка, ни расстегай
не нужны. Ей подай румын, да разные супы из черепахи, да филе бурдалезы… Товарец по покупателю… У Егорова,
бывало, курить
не позволялось, а теперь копти потолок сколько хошь! Потому всё, что прежде в Москве народ был, а теперь — публика.
На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева это монпансье работал кустарь Федя. Каждое утро,
бывало, несет ему лоток монпансье, — он по-особому его делал, — половинка беленькая и красненькая, пестренькая, кроме него никто так делать
не умел, и в бумажках. После именин, что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести.
Здесь игра начиналась
не раньше двух часов ночи, и
бывали случаи, что игроки засиживались в этой комнате вплоть до открытия клуба на другой день, в семь часов вечера, и, отдохнув тут же на мягких диванах, снова продолжали игру.
Если мне несколько раз и в прошлом и нынешнем столетии удалось
побывать в этом клубе, то уж
не как журналисту, а как члену охотничьих и спортивных обществ, где членами состояли одновременно и члены Английского клуба.
Бывал и обер-полицмейстер А. А. Козлов,
не пропускавший ни одного значительного пожара. По установленному издавна порядку о каждом пожаре посетители Английского клуба извещались: входил специальный слуга в залы, звонил звонком и тихим, бархатным голосом извещал...
Все это у П. И. Шаблыкина было к сезону — ничего
не пропустит. А когда,
бывало, к новому году с Урала везут багряную икру зернистую и рыбу — первым делом ее пробуют в Английском клубе.
Огарев каждый день любовался пегими пожарными лошадьми и через окно познакомился с Зайчневским, тоже любителем лошадей, а потом
не раз
бывал у него в камере — и разрешил ему в сопровождении солдата ходить в бани.
Сразу узнал его — мы десятки раз встречались на разных торжествах и, между прочим, на бегах и скачках, где он нередко
бывал, всегда во время антрактов скрываясь где-нибудь в дальнем углу, ибо, как он говорил: «
Не подобает
бывать духовной особе на конском ристалище, начальство увидит, а я до коней любитель!»
К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и «Арсентьича», если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только
не домой. На неделю разгул
бывал. Много было таких загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно слово...
И ничего в памяти у меня больше
не осталось яркого от Триумфальных ворот. Разве только что это слово: «Триумфальные» ворота — я ни от кого
не слыхал.
Бывало, нанимаешь извозчика...
Их звали «фалаторы», они скакали в гору, кричали на лошадей, хлестали их концом повода и хлопали с боков ногами в сапожищах, едва влезавших в стремя. И
бывали случаи, что «фалатор» падал с лошади. А то лошадь поскользнется и упадет, а у «фалатора» ноги в огромном сапоге или, зимнее дело, валенке — из стремени
не вытащишь. Никто их
не учил ездить, а прямо из деревни сажали на коня — езжай! А у лошадей были нередко разбиты ноги от скачки в гору по булыгам мостовой, и всегда измученные и недокормленные.
Неточные совпадения
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно
бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но
не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь никогда
не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье
бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
— А счастье наше — в хлебушке: // Я дома в Белоруссии // С мякиною, с кострикою // Ячменный хлеб жевал; //
Бывало, вопишь голосом, // Как роженица корчишься, // Как схватит животы. // А ныне, милость Божия! — // Досыта у Губонина // Дают ржаного хлебушка, // Жую —
не нажуюсь! —
У батюшки, у матушки // С Филиппом
побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти
не избыть!