В екатерининские времена на этом месте стоял дом, в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему в столице силу, человеку, весьма оригинальному: он
не брал со своих жильцов плату за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…
Неточные совпадения
— Эту лошадь — завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку… Добрая. Четыре года. Износу ей
не будет… На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое
берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку плати. Легко разве? Так все извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар в Москву и половину лошадей распродадут…
Но для нанимателя дело еще
не было кончено, и он
не мог взять возчика, который
брал подходящую цену.
Нищий-аристократ
берет, например, правую сторону Пречистенки с переулками и пишет двадцать писем-слезниц,
не пропустив никого, в двадцать домов, стоящих внимания. Отправив письмо, на другой день идет по адресам. Звонит в парадное крыльцо: фигура аристократическая, костюм, взятый напрокат, приличный. На вопрос швейцара говорит...
Любили букинисты и студенческую бедноту, делали для нее всякие любезности. Приходит компания студентов, человек пять, и общими силами покупают одну книгу или издание лекций совсем задешево, и все учатся по одному экземпляру. Или
брали напрокат книгу, уплачивая по пятачку в день. Букинисты давали книги без залога, и никогда книги за студентами
не пропадали.
— Вот вам десять рублей. Я
беру картину. Но если она
не настоящая, то принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему.
А какие там типы были! Я знал одного из них. Он
брал у хозяина отпуск и уходил на Масленицу и Пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич.
Не Макарыч, а из почтения — Макариевич.
— Да
бери, голубок,
бери, мы ведь силой
не отнимаем, — говорит торговка и вдруг с криком ужаса: — Да куды ж это делось-то? Ах, батюшки-светы, ограбили, среди белого дня ограбили!
Специально для этого и держится такая «мельница», а кроме того, в ней в дни,
не занятые «деловыми», играет всякая шпана мелкотравчатая и дает верный доход — с банка
берут десять процентов.
Калач — это их специальное лакомство: он удобен, его можно ухватить за ручку, а булку грязными руками
брать не совсем удобно.
Чего-чего
не заставляло делать пожарных тогдашнее начальство, распоряжавшееся пожарными, как крепостными! Употребляли их при своих квартирах для работ и даже внаем сдавали. Так, в семидесятых годах обер-полицмейстер Арапов разрешил своим друзьям — антрепренерам клубных театров
брать пожарных на роли статистов…
Он то и дело
брал папиросу, закуривал
не торопясь, стараясь казаться хладнокровным.
Конечно, ни Пушкин, ни Грибоедов
не писали точных портретов; создавая бытовой художественный образ, они
брали их как сырой материал из повседневной жизни.
Вина, заказанные в магазине, приходилось
брать через ход с Козицкого переулка, но, конечно,
не для всех.
Начав
брать по копейке за веник, хозяева нажили огромные деньги, а улучшений в «простонародных» банях
не завели никаких.
Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда
брали воду водовозы. Вода шла из Мытищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана бассейна
не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд.
Никогда и ничем
не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, «стеснение в груди». Ему посоветовали сходить к Захарьину, но, узнав, что за прием на дому тот
берет двадцать пять рублей, выругался и
не пошел.
Это все знали, и являвшийся к нему богатый купец или барин-делец курил копеечную сигару и пил чай за шесть копеек, затем занимал десятки тысяч под вексель. По мелочам Карташев
не любил давать. Он
брал огромные проценты, но обращаться в суд избегал, и были случаи, что деньги за должниками пропадали.
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки
не брала; // Про вести города, про моды // Беседы с нею не вела. // И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг // Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был и звонкий смех, // И шум их ветреных утех.
Да оставь я иного-то господина совсем одного:
не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, //
Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И
брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь,
не знаешь ты, // Кто там в малиновом
берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты
не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Бесчестное дело
брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и
не рождены быть бесчестными.
Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы
берете ни за что, даром, да и
не двенадцать, а пятнадцать, да и
не серебром, а всё синими ассигнациями.