Неточные совпадения
Забирают обходом мелкоту, беспаспортных, нищих
и административно высланных. На другой же
день их рассортируют: беспаспортных
и административных через пересыльную тюрьму отправят в места приписки, в ближайшие уезды, а они через неделю опять в Москве. Придут этапом в какой-нибудь Зарайск, отметятся в полиции
и в ту же
ночь обратно. Нищие
и барышники все окажутся москвичами или из подгородных слобод,
и на другой
день они опять на Хитровке, за своим обычным
делом впредь до нового обхода.
В «Кулаковку» даже
днем опасно ходить — коридоры темные, как
ночью. Помню, как-то я иду подземным коридором «Сухого оврага», чиркаю спичку
и вижу — ужас! — из каменной стены, из гладкой каменной стены вылезает голова живого человека. Я остановился, а голова орет...
Но самый большой
и постоянный доход давала съемщикам торговля вином. Каждая квартира — кабак. В стенах, под полом, в толстых ножках столов — везде были склады вина, разбавленного водой, для своих ночлежников
и для их гостей. Неразбавленную водку
днем можно было получить в трактирах
и кабаках, а
ночью торговал водкой в запечатанной посуде «шланбой».
Бывали случаи, что дитя утром умирало на руках нищей,
и она, не желая потерять
день, ходила с ним до
ночи за подаянием.
На другой
день, придя в «Развлечение» просить аванс по случаю ограбления, рассказывал финал своего путешествия: огромный будочник, босой
и в одном белье, которому он назвался дворянином, выскочил из будки, повернул его к себе спиной
и гаркнул: «Всякая сволочь по
ночам будет беспокоить!» —
и так наподдал ногой — спасибо, что еще босой был, — что Епифанов отлетел далеко в лужу…
Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за
ночь на один только
день. От рассвета до потемок колыхалось на площади море голов, оставляя узкие дорожки для проезда по обеим сторонам широченной в этом месте Садовой улицы. Толклось множество народа,
и у всякого была своя цель.
И он жил в таком переулке, где
днем торговля идет, а
ночью ни одной души не увидишь.
Смолин первым
делом его познакомил с восточными людьми Пахро
и Абазом,
и давай индейца для отыскивания следов по шулерским мельницам таскать — выучил пить
и играть в модную тогда стуколку… Запутали, закружили юношу. В один прекрасный
день он поехал
ночью из игорного притона домой — да
и пропал. Поговорили
и забыли.
Первая категория исчезает
днем для своих мелких делишек, а
ночью пьянствует
и спит.
Вторая категория
днем спит, а
ночью «работает» по Москве или ее окрестностям, по барским
и купеческим усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину их называли «Иванами», а впоследствии — «деловыми ребятами».
Когда весь табак перетрется со смесью, его вспрыскивать оставшимся одним золотником розового масла
и перемешивать руками. Затем насыпать в бутылки; насыпав в бутылки табак, закубрить его пробкой
и завязать пузырем, поставить их на печь
дней на пять или на шесть, а на
ночь в печку ставить, класть их надо в лежачем положении.
И табак готов».
Речь Жадаева попала в газеты, насмешила Москву,
и тут принялись за очистку Охотного ряда. Первым
делом было приказано иметь во всех лавках кошек. Но кошки
и так были в большинстве лавок. Это был род спорта — у кого кот толще. Сытые, огромные коты сидели на прилавках, но крысы обращали на них мало внимания. В надворные сараи котов на
ночь не пускали после того, как одного из них в сарае
ночью крысы сожрали.
По случаю лунной
ночи, по правилам думского календаря, хотя луны
и не видно на самом
деле, уличные фонари всей Москвы погашены.
Нет неделями покоя, —
Стой на страже
ночь и день.
С треском гнется подо мною
Зыбкой лестницы ступень.
Эта публика — аферисты, комиссионеры, подводчики краж, устроители темных
дел, агенты игорных домов, завлекающие в свои притоны неопытных любителей азарта, клубные арапы
и шулера. Последние после бессонных
ночей, проведенных в притонах
и клубах, проснувшись в полдень, собирались к Филиппову пить чай
и выработать план следующей
ночи.
Штрафы были такие: в 2 часа
ночи — 30 копеек, в 2 часа 30 минут — 90 копеек, то есть удвоенная сумма плюс основная, в 3 часа — 2 рубля 10 копеек, в 3 часа 30 минут — 4 рубля 50 копеек, в 4 часа — 9 рублей 30 копеек, в 5 часов — 18 рублей 60 копеек, а затем Кружок в 6 часов утра закрывался,
и игроки должны были оставлять помещение, но нередко игра продолжалась
и днем,
и снова до вечера…
По зимам охотники съезжались в Москву на собачью выставку отовсюду
и уже обязательно бывали на Трубе. Это место встреч провинциалов с москвичами. С рынка они шли в «Эрмитаж» обедать
и заканчивать
день или, вернее сказать,
ночь у «Яра» с цыганскими хорами, «по примеру своих отцов».
Здесь игра начиналась не раньше двух часов
ночи,
и бывали случаи, что игроки засиживались в этой комнате вплоть до открытия клуба на другой
день, в семь часов вечера,
и, отдохнув тут же на мягких диванах, снова продолжали игру.
Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот
день. Толпы студентов до поздней
ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем
и вчетвером на одном извозчике
и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: «спьяна»
и «Татьяна»! Это был беззаботно-шумный, гулящий
день.
И полиция, — такие она имела расчеты
и указания свыше, — в этот
день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам.
А то еще один из замоскворецких, загуливавших только у Бубнова
и не выходивших
дня по два из кабинетов, раз приезжает
ночью домой на лихаче с приятелем. Ему отворяют ворота — подъезд его дедовского дома был со двора, а двор был окружен высоким деревянным забором, а он орет...
Пьянство, гвалт
и скандалы целый
день до поздней
ночи.
В прежние времена неслись мимо этих ворот дорогие запряжки прожигателей жизни на скачки
и на бега —
днем, а по
ночам — в загородные рестораны — гуляки на «ечкинских»
и «ухарских» тройках, гремящих бубенцами
и шуркунцами «голубчиках» на паре с отлетом или на «безживотных» сайках лихачей, одетых в безобразные по толщине воланы дорогого сукна, с шелковыми поясами, в угластых бархатных цветных шапках.
Я помню его, когда еще пустыри окружали только что выстроенный цирк. Здесь когда-то по
ночам «всякое бывало». А
днем ребята пускали бумажные змеи
и непременно с трещотками. При воспоминании мне чудится звук трещотки. Невольно вскидываю глаза в поисках змея с трещоткой. А надо мной выплывают один за другим три аэроплана
и скрываются за Домом крестьянина на Трубной площади.
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Морозна
ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий;
дева // К нему на цыпочках летит, //
И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: // Как ваше имя? Смотрит он //
И отвечает: Агафон.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь
и дни,
и ночи, //
И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё
деве милой // Без умолку волшебной силой // Твердит о нем. Докучны ей //
И звуки ласковых речей, //
И взор заботливой прислуги. // В уныние погружена, // Гостей не слушает она //
И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд //
И продолжительный присест.
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит —
и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; // На утренней заре пастух // Не гонит уж коров из хлева, //
И в час полуденный в кружок // Их не зовет его рожок; // В избушке распевая,
дева // Прядет,
и, зимних друг
ночей, // Трещит лучинка перед ней.
И труды,
и старания,
и бессонные
ночи вознаграждались ему изобильно, если
дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться,
и он чувствовал, что может передать его все в немногих словах, отчетливо
и ясно, так что всякому будет очевидно
и понятно.