Неточные совпадения
Но самый большой и постоянный доход давала съемщикам торговля вином. Каждая квартира — кабак. В стенах, под полом, в толстых ножках столов — везде
были склады вина, разбавленного водой, для своих ночлежников и для их
гостей. Неразбавленную водку днем можно
было получить в трактирах и кабаках, а ночью торговал водкой в запечатанной посуде «шланбой».
Действительно, я напечатал рассказ «В глухую», где подробно описал виденный мною притон, игру в карты, отравленного «малинкой»
гостя, которого потащили сбросить в подземную клоаку, приняв за мертвого. Только Колосов переулок назвал Безымянным. Обстановку описал и в подробностях, как живых, действующих лиц. Барон Дорфгаузен, Отто Карлович… и это действительно
было его настоящее имя.
— Не
было бы. Ведь их в квартиру пускать нельзя без нее… А народ они грамотный и сцену знают. Некоторые — бывшие артисты… В два дня пьесу стряпаем: я — явление, другой — явление, третий — явление, и кипит дело… Эллен, ты угощай завтраком
гостя, а я займусь пьесой… Уж извините меня… Завтра утром сдавать надо… Посидите с женой.
С каждой рюмкой компания оживлялась, чокались,
пили, наливали друг другу, шумели, и один из ляпинцев, совершенно пьяный, начал даже очень громко «родителей поминать». Более трезвые товарищи его уговорили уйти, швейцар помог одеться, и «Атамоныч» побрел в свою «Ляпинку», благо это
было близко. Еще человек шесть «тактично» выпроводили таким же путем товарищи, а когда все
было съедено и выпито,
гости понемногу стали уходить.
Иногда кто-нибудь в это время играл на рояле, кто-нибудь из гостей-певцов
пел или читал стихи.
«Среды» Шмаровина
были демократичны. Каждый художник, состоявший членом «среды», чувствовал себя здесь как дома, равно как и
гости. Они
пили и
ели на свой счет, а хозяин дома, «дядя Володя»,
был, так сказать, только организатором и директором-распорядителем.
Кто брал один билет, а иной богатенький
гость и десяток, и два — каждому
было лестно выиграть за гривенник Левитана!
Это
был обряд «посвящения» в члены кружка. Так же подносился «Орел» почетным
гостям или любому из участников «сред», отличившемуся красивой речью, удачным экспромтом, хорошо сделанным рисунком или карикатурой. Весело зажили «среды». Собирались, рисовали,
пили и
пели до утра.
Это уже в новом помещении, в особняке на Большой Молчановке, когда на «среды» стало собираться по сто и более участников и
гостей. А там, в Савеловском переулке,
было еще только начало «сред».
Несколько каморок
были обставлены как спальни (двухспальная кровать с соломенным матрасом) — опять-таки только для почетных
гостей и их «марух»…
Так
было в шестидесятых годах, так
было и в семидесятых годах в «Аду», только прежде
было проще: в «Треисподнюю» и в «адские кузницы» пускались пары с улицы, и в каморки ходили из зала запросто всякие
гости, кому надо
было уединиться.
А если
гость пьяненький, он получал с него так:
выпил, положим,
гость три рюмки водки и съел три пирожка. Значит, за три рюмки и три пирожка надо сдать в буфет 60 копеек.
В этом зале
гости сидели в шубах и наскоро
ели блины, холодную белужину или осетрину с хреном и красным уксусом.
Так кухарки при найме и в условие хозяйкам ставили, что в
гости «кум» ходить
будет, и хозяйки соглашались, а в купеческих домах даже поощряли.
Все больше и больше собиралось посетителей, больше становилось членов клуба. Это
был единственный тогда клуб, где членами
были и дамы. От наплыва
гостей и новых членов тесно стало в игнатьевских залах.
В левом углу проходной «галереи»
была дверка в «инфернальную» и в «старшинскую» комнату, где происходили экстренные заседания старшин в случае каких-нибудь споров и недоразумений с
гостями и членами клуба. Здесь творили суд и расправу над виновными, имена которых вывешивались на «черную доску».
В этот день даже во времена самой злейшей реакции это
был единственный зал в России, где легально произносились смелые речи. «Эрмитаж»
был во власти студентов и их
гостей — любимых профессоров, писателей, земцев, адвокатов.
— Народом нагреется, ко второму блюду всем жарко
будет! — утешал он
гостей.
Это
был самый дорогой
гость, первый знаток вин, создавший огромное виноделие Удельного ведомства и свои образцовые виноградники «Новый Свет» в Крыму и на Кавказе, — Лев Голицын.
— Вчера я
был в
гостях у молоденькой телеграфистки. Славно время провел…
Этой чисто купеческой привычкой насмехаться и глумиться над беззащитными некоторые половые умело пользовались. Они притворялись оскорбленными и выуживали «на чай».
Был такой у Турина половой Иван Селедкин. Это
была его настоящая фамилия, но он ругался, когда его звали по фамилии, а не по имени. Не то, что по фамилии назовут, но даже в том случае, если
гость прикажет подать селедку, он свирепствует...
Лысый, с подстриженными усами, начисто выбритый, всегда в черном дорогом сюртуке, Алексей Дмитриевич Лопашов пользовался уважением и одинаково любезно относился к
гостям, кто бы они ни
были.
Это какие-то странные огромные ниши, напоминавшие исторические каменные мешки, каковыми, вероятно, они и
были, судя по необыкновенной толщине сводов с торчащими из них железными толстыми полосами, кольцами и крючьями. Эти пещеры занимались только особо почетными
гостями.
В апреле 1876 года я встретил моего товарища по сцене — певца Петрушу Молодцова (
пел Торопку в Большом театре, а потом служил со мной в Тамбове). Он затащил меня в
гости к своему дяде в этот серый дом с палисадником, в котором бродила коза и играли два гимназистика-приготовишки.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный
гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех
гостей.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них
гостям // Носили блюда по чинам.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для
гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В
гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.