— Отпираю, а у самого руки трясутся, уже и денег не жаль: боюсь, вдруг пристрелят. Отпер. Забрали тысяч десять с лишком, меня самого обыскали, часы золотые с цепочкой сняли, приказали четверть часа не
выходить из конторы… А когда они ушли, уж и хохотал я, как их надул: пока они мне карманы обшаривали, я в кулаке держал десять золотых, успел со стола схватить… Не догадались кулак-то разжать! Вот как я их надул!.. Хи-хи-хи! — и раскатывался дробным смехом.
Неточные совпадения
Здесь жили профессионалы-нищие и разные мастеровые, отрущобившиеся окончательно. Больше портные, их звали «раками», потому что они, голые, пропившие последнюю рубаху,
из своих нор никогда и никуда не
выходили. Работали день и ночь, перешивая тряпье для базара, вечно с похмелья, в отрепьях, босые.
Вдруг
из толпы студентов
вышел старый сторож при анатомическом театре, знаменитый Волков, нередко помогавший студентам препарировать, что он делал замечательно умело.
Много их попадало в Рукавишниковский исправительный приют, много их
высылали на родину, а шайки росли и росли, пополняемые трущобами, где плодилась нищета, и беглыми мальчишками
из мастерских, где подчас жизнь их была невыносима.
С восьмидесятых годов, когда в Москве начали
выходить газеты и запестрели объявлениями колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать небылицы, которые в те времена служили рекламой. А колоколозаводчик неукоснительно появлялся на Сухаревке и скупал «серебряный звон». За ним очень ухаживали старьевщики, так как он был не
из типов, искавших «на грош пятаков».
Я еще тройной свисток — и мне сразу откликнулись с двух разных сторон. Послышались торопливые шаги: бежал дворник
из соседнего дома, а со стороны бульвара — городовой, должно быть,
из будки… Я спрятался в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему. Я хотел
выйти к ним, но опять почувствовал боль в ноге: опять провалился ножик в дырку!
— Что еще там? — раздался позади меня голос, и
из двери
вышел человек в черном сюртуке, а следом за ним двое остановились на пороге, заглядывая к нам.
В темных сенцах, куда
выходили двери двух квартир, стояли три жалких человека, одетых в лохмотья; четвертый — в крахмальной рубахе и в одном жилете —
из большой коробки посыпал оборванцев каким-то порошком. Пахло чем-то знакомым.
Из спальни
вышла молодая особа с папильотками в волосах и следами грима и пудры на усталом лице.
— Ах, Жорж! Не может он без глупых шуток! — улыбнулась она мне. — Простите, у нас беспорядок. Жорж возится с этой рванью, с переписчиками… Сидят и чешутся… На сорок копеек в день персидской ромашки
выходит… А то без нее такой зоологический сад
из квартиры сделают, что сбежишь… Они
из «Собачьего зала».
— Приезжаю с докладом к Черняеву в Делиград. Меня ведут к палатке главнокомандующего.
Из палатки
выходит здоровенный русак в красной рубахе с солдатским «Георгием» и сербским орденом за храбрость, а в руках у него бутылка рома и чайный стакан.
И вот у этого подъезда, прошуршав по соломе, остановилась коляска.
Из нее
вышел младший брат Ляпин и помог
выйти знаменитому профессору Захарьину.
Много
из «Ляпинки»
вышло знаменитых докторов, адвокатов и художников. Жил там некоторое время П. И. Постников, известный хирург; жил до своего назначения профессор Училища живописи художник Корин; жили Петровичев, Пырин. Многих «Ляпинка» спасла от нужды и гибели.
Около него составился кружок людей, уже частью знаменитостей, или таких, которые показывали с юных дней, что
из них
выйдут крупные художники, как и оказывалось впоследствии.
Так с крысами ничего поделать и не могли, пока один
из охотнорядцев, Грачев, не нашел, наконец, способ избавиться от этих хищников. И
вышло это только благодаря Жадаеву.
Самым интересным был финал суда: когда приговор был прочитан,
из залы заседания
вышел почтенный, профессорского вида старик, сел на лихача, подозвал городового, передал ему конверт, адресованный на имя председателя суда, и уехал.
«Депо» принадлежало Молодцовым,
из семьи которых
вышел известный тенор шестидесятых и семидесятых годов П. А. Молодцов, лучший Торопка того времени.
И рисует воображение дальнейшую картину:
вышел печальный и мрачный поэт
из клуба, пошел домой, к Никитским воротам, в дом Гончаровых, пошел по Тверской, к Страстной площади.
Дом этот в те времена был одним
из самых больших и лучших в Москве, фасадом он
выходил на Тверскую, выстроен был в классическом стиле, с гербом на фронтоне и двумя стильными балконами.
Потом уже, в начале восьмидесятых годов, во всех банях постановили брать копейку за веник, из-за чего в Устьинских банях даже
вышел скандал: посетители перебили окна, и во время драки публика разбегалась голая…
Вышел Денис Васильевич
из бани, накинул простыню и подсел ко мне, а Дмитриев ему: «С легким паром, ваше превосходительство.
А
из горячей стали торопясь
выходить по нескольку человек сразу. В открытую дверь неслось гоготанье...
Неточные совпадения
Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только
выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович идет!» А один раз меня приняли даже за главнокомандующего: солдаты выскочили
из гауптвахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего».
По уходе их отворяются двери, и Мишка выбрасывает
из них cop.
Из других дверей
выходит Осип с чемоданом на голове.
— Мы рады и таким! // Бродили долго по́ саду: // «Затей-то! горы, пропасти! // И пруд опять… Чай, лебеди // Гуляли по пруду?.. // Беседка… стойте! с надписью!..» // Демьян, крестьянин грамотный, // Читает по складам. // «Эй, врешь!» Хохочут странники… // Опять — и то же самое // Читает им Демьян. // (Насилу догадалися, // Что надпись переправлена: // Затерты две-три литеры. //
Из слова благородного // Такая
вышла дрянь!)
И тут я с печи спрыгнула, // Обулась. Долго слушала, — // Все тихо, спит семья! // Чуть-чуть я дверью скрипнула // И
вышла. Ночь морозная… //
Из Домниной избы, // Где парни деревенские // И девки собиралися, // Гремела песня складная. // Любимая моя…
С большущей сивой гривою, // Чай, двадцать лет не стриженной, // С большущей бородой, // Дед на медведя смахивал, // Особенно как
из лесу, // Согнувшись,
выходил.