Неточные совпадения
Во
время моих скитаний по трущобам и репортерской работы по преступлениям я часто встречался с Рудниковым и всегда дивился его уменью найти след там, где, кажется, ничего нет. Припоминается
одна из характерных встреч с ним.
Знали еще букинисты
одного курьезного покупателя. Долгое
время ходил на Сухаревку старый лакей с аршином в руках и требовал книги в хороших переплетах и непременно известного размера. За ценой не стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
В
одной из этих каморок четверо грабителей во
время дележа крупной добычи задушили своего товарища, чтобы завладеть его долей… Здесь же, на чердаке, были найдены трубочистом две отрубленные ноги в сапогах.
В те самые
времена, о которых я пишу сейчас, был у меня
один разговор...
Кругом все знакомые… Приветствуя, В. Е. Шмаровин иногда становится перед вошедшим: в
одной руке серебряная стопочка допетровских
времен, а в другой — екатерининский штоф, «квинтель», как называли его на «средах».
Соединить золу с табаком так: два стакана табаку и
один стакан золы, ссыпать это в горшок, смачивая водой стакан с осьмою, смачивать не сразу, а понемногу, и в это
время опять тереть, и так тереть весь табак до конца, выкладывая в
одно место.
—
Время такое-с, все разъехамшись… Во всем коридоре
одна только Языкова барыня… Кто в парк пошел, кто на бульваре сидит… Ко сну прибудут, а теперь еще солнце не село.
Слон уже успел сбить
одно бревно и ринулся на толпу, но к этому
времени полиция привела роту солдат, которая несколькими залпами убила великана.
Я помню
одно необычайно сухое лето в половине восьмидесятых годов, когда в
один день было четырнадцать пожаров, из которых два — сбор всех частей. Горели Зарядье и Рогожская почти в
одно и то же
время… А кругом мелкие пожары…
О последней так много писалось тогда и, вероятно, еще будет писаться в мемуарах современников, которые знали только
одну казовую сторону: исполнительные собрания с участием знаменитостей, симфонические вечера, литературные собеседования, юбилеи писателей и артистов с крупными именами, о которых будут со
временем писать… В связи с ними будут, конечно, упоминать и Литературно-художественный кружок, насчитывавший более 700 членов и 54 875 посещений в год.
Старейший в Москве Английский клуб помнил еще
времена, когда «шумел, гудел пожар московский», когда на пылавшей Тверской, сквозь которую пробивались к заставе остатки наполеоновской армии, уцелел
один великолепный дворец.
При М. М. Хераскове была только
одна часть, средняя, дворца, где колонны и боковые крылья, а может быть, фронтон с колоннами и ворота со львами были сооружены после 1812 года Разумовским, которому Херасковы продали имение после смерти поэта в 1807 году. Во
время пожара 1812 года он уцелел, вероятно, только благодаря густому парку. Если сейчас войти на чердак пристроек, то на стенах главного корпуса видны уцелевшие лепные украшения бывших наружных боковых стен.
«Пройдясь по залам, уставленным столами с старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной, где уж знаменитый „Пучин“ начал свою партию против „компании“, постояв несколько
времени у
одного из бильярдов, около которого, хватаясь за борт, семенил важный старичок и еле-еле попадал в своего шара, и, заглянув в библиотеку, где какой-то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, он направился в комнату, где собирались умные люди разговаривать».
Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному и как в это
время в открывшихся дверях голицынского магазина появилась в
одном сюртуке, с развевающейся седой гривой огромная фигура владельца. Он кричал на полицию и требовал, чтобы раненых несли к нему на перевязку.
Во
время остановки студенты успели наклеить на сани
одну из афиш, сработанных художниками в «Ляпинке» для расклейки по городу...
Дом этот в те
времена был
одним из самых больших и лучших в Москве, фасадом он выходил на Тверскую, выстроен был в классическом стиле, с гербом на фронтоне и двумя стильными балконами.
Почти полвека стояла зрячая Фемида, а может быть, и до сего
времени уцелела как памятник старины в том же виде. Никто не обращал внимания на нее, а когда
один газетный репортер написал об этом заметку в либеральную газету «Русские ведомости», то она напечатана не была.
С пяти часов утра до двенадцати ночи голый и босой человек, только в
одном коротеньком фартучке от пупа до колена, работает беспрерывно всеми мускулами своего тела, при переменной температуре от 14 до 60 градусов по Реомюру, да еще притом все
время мокрый.
Так назывался запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми журавлями, и в нем был превосходный коньяк, стоивший пятьдесят рублей. Кто платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое
время спорт коллекционировать эти пустые графины, и
один коннозаводчик собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью.
Один из членов комиссии, отстаивавший запрещения, украинец, в то
время когда было предложено голосовать, сказал...
— Раз нам не везет, надо искать. Я, может быть, снова поступлю служить — на «Фицроя» или «Палермо». Конечно, они правы, — задумчиво продолжал он, думая об игрушках. — Теперь дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить. Все это так, а жаль, право, жаль. Сумеешь ли ты прожить без меня
время одного рейса? Немыслимо оставить тебя одну.