Привожу слова пушкинского Пимена, но я его несравненно богаче: на пестром фоне хорошо знакомого мне прошлого, где уже умирающего, где окончательно исчезнувшего, я вижу растущую не по дням, а по часам новую Москву. Она ширится, стремится вверх и вниз, в неведомую доселе стратосферу и в подземные глубины метро, освещенные электричеством, сверкающие мрамором чудесных зал.
Что я чувствовал, было не то смутное, еще недавно испытанное ощущение всеобъемлющих желаний, когда душа ширится, звучит, когда ей кажется, что она все понимает и все любит…
Медленно, в глубокой тьме, он поднимал какие-то громады, подобные горам, и плавно накладывал одна на другую, и снова поднимал, и снова накладывал, и что-то росло во мраке, ширилось беззвучно, раздвигало границы.
Я с удовольствием наблюдал, как ширились ряды тех, кто осознанно и системно планировал свой год и рассказывал в конце года о своих достижениях, результатах и новых целях.
Наоборот, между ними стала шириться пропасть, которая в итоге сделала их врагами.
Я с удовольствием наблюдал, как ширились ряды тех, кто осознанно и системно планировал свой год и рассказывал в конце года о своих достижениях, результатах и новых целях.
Хотелось спросить, узнать хоть что-нибудь об этом юнге, но в голове ширилась пустота и трудно было вымолвить хоть слово.