Неточные совпадения
Псевдоним очень остроумный и правдивый,
так как в фельетонах участвовало несколько человек, а Лукин собирал весь этот материал в фельетон, который выходил в Петербурге по субботам. Не знаю,
как платил Нотович, но я от Лукина получал 5 копеек за строчку и много зарабатывал,
так как чуть не ежедневно давал заметки, которые нельзя
было печатать в Москве, а в «Новостях» они проходили.
В типографии нас звали: Митропольского — «недвижимое имущество „Русских ведомостей“, а меня — „летучий репортер“. Оба эти прозвания
были придуманы наборщиками, нашими друзьями,
так как, приходя поздно ночью, с экстренными новостями, мы писали их не в редакции, а в типографии или корректорской, отрывая каждые десять строк, чтобы не задержать набор.
А высылка
была равносильна закрытию газеты,
так как утвержденным редактором тогда
был один В.М. Соболевский.
Если бы де Лонг проплыл на лодке несколько верст западнее и попал в северный рукав, он
был бы спасен,
так как, поднимаясь вверх, достиг бы тунгусских деревень.
Поднявшись по глухой речке, де Лонг добрался до верховья ее, где нашел брошенную тунгусскую землянку, и, обессиленный, остался отдыхать с экипажем, а двоих матросов, Норосса и Ниндермана, отрядил на поиски жилых тунгусских стоянок,
так как, найдя забытую землянку, предположил, что
есть близко и селение.
Почему они холеру звали чумой —
так я и не спросил. Да вообще разговаривать
было некогда, да и не к чему — помочь нельзя, ближайший хутор верстах в десяти,
как сказал калмык.
—
Так. Только едва ли закончите Новочеркасском,
как бы в степи не побывшиться… Ведь в тех же телегах, на которых вы
будете ездить, и холерных возят… Долго ли до греха…
— Мне думается, что если бы вы с ним повидались, то от него получили бы, наверное, много неизвестных данных.
Так, например, я помню, отец всегда говорил, что казнь Разина
была не на Красной площади,
как пишут историки, а на Болоте.
Там,
какая ни на
есть, — все-таки жизнь.
Я воскрес, смотрю на сверкающее солнце и сам не верю. Открываю, нюхаю. И всю усталость, весь ужас пережитого
как рукой сняло. Я никогда и ничему
так не радовался,
как этой табакерке. Это
был подарок моего отца.
Многие сотни! А сколько еще
было таких, кто не в силах
был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог, за двадцать пять верст от Москвы, а сколько умерло в больницах и дома! Погиб и мой извозчик Тихон,
как я узнал уже после.
Надо сказать, что здесь и намека на какой-нибудь роман не
было, а просто Никита Петрович Гиляров-Платонов доверял ей вполне и во всем. Когда же касса опустела, Марья Васильевна исчезла
так же неожиданно,
как и появилась.
«Московские ведомости» то и дело писали доносы на радикальную газету, им вторило «Новое время» в Петербурге, и, наконец, уже после 1 марта 1881 года посыпались кары: то запретят розницу, то объявят предупреждение, а в следующем, 1882, году газету закрыли административной властью на шесть месяцев — с апреля до ноября. Но И.И. Родзевич
был неисправим: с ноября газета стала выходить
такой же,
как и
была, публика отозвалась, и подписка на 1883 год явилась блестящей.
Он числился по паспорту подмастерьем пестрядинного цеха,
так как,
будучи евреем, не имел права жительства в Москве. М.Н. Катков уже позднее выхлопотал ему почетное гражданство и газету.
Николай Иванович Пастухов,
как я уже сказал,
был одним из ярких, чисто московских типов за последние полстолетия. Только своеобразная, своебытная торговая Москва могла создать
такое явление,
каким был этот издатель.
А в городе хозяин ходит,
как граф, пользу да штраф, да прибыль, провизия, значит, не в ремизе я, а там на товар процент дает хороший дивиденд, а уж при подряде своего тоже не упустим,
такого Петра Кириллова запустим, что на поди! Значит,
пей да гуляй, да певиц бриллиантами наделяй, а ежели учинишь дебош, адвокат у нас хорош, это нам не в убытки, потому прибытки прытки».
— Там уж
есть такие, найдутся, а то расходы-то
какие будут фабрике, ежели не докажут поджога! Ну, а
как ваш полковник поживает?
С годами Н.И. Пастухов стал и не
так доступен, и с виду
как будто не
так отзывчив, но в душе он оставался тем же, и кажущаяся перемена в нем
была вызвана слишком большими уступками и лестью близко к нему стоявших и беспощадно эксплуатировавших его лиц.
Н.И. Пастухов,
как я уже говорил,
был отчаянным рыболовом. Ничто в мире не могло
так занять и увлечь его,
как рыбная ловля.
Что, кроме анекдота, могло явиться в печати под «пятой» правительства, боявшегося даже намека, и
какая могла
быть печать, если газеты и журналы разрешались только тем, на кого твердо надеялось правительство, уверенное в том, что оно разрешает только тому право на издание, у кого и мысли о каком-нибудь неугодном властям намеке в голову прийти не могло, и разве
такой издатель в свою газету и журнал мог пригласить редактора, который
был бы способен пропустить
какой бы то ни
было намек?
В 8 часов вечера, в субботу, я роздал номер газетчикам и послал к цензору за гранками. Каково же
было мое удивление, когда посланный вернулся и уведомил, что номер выпускать нельзя,
так как цензором сделаны вымарки. Номер я уже роздал весь и уехал на поезде, а вернувшись в понедельник, отправился в цензурный комитет, куда
были доставлены и цензорские гранки. Оказалось, что вычеркнуто
было только одно слово: «казенная».
Слово «казенная»
было вычеркнуто, и номер задержан. Цензурный комитет помещался тогда на углу Сивцева Вражка и Б. Власьевского переулка. Я вошел и попросил доложить о себе председателю цензурного комитета В.В. Назаревскому, которым и
был приглашен в кабинет. Я рассказал о моем противоцензурном поступке, за который в те блаженные времена могло редактору серьезно достаться,
так как «преступление» — выпуск номера без разрешения цензуры —
было налицо.
— Что же, я поговорю с цензором. Это зависит только от него,
как он взглянет,
так и
будет, — сказал мне председатель цензурного комитета.
У всех главной
была одна мысль:
как бы подвести цензора. Особенно это удавалось М.М. Чемоданову, делавшему для цензуры наброски карандашом неоконченными, а потом, уже на подписанном цензором листе, он делал два-три штриха, и появлялся или портрет известного деятеля, или
такая поза у какого-нибудь начальствующего лица, что оно выходило в смешном виде.
После заседаний некоторые шли через бульвар в трактир к Саврасенкову,
так как В.В. Давыдов, — убежденный трезвенник, — в редакции, кроме чаю, ничего не допускал. Только один раз это правило
было нарушено.
Главным сотрудником, по существу редактором,
так как сам
был полуграмотным, Морозов пригласил А.М. Пазухина, автора романов и повестей, годами печатавшихся непрерывно в «Московском листке» по средам и пятницам. И в эти дни газетчики для розницы брали всегда больше номеров и говорили...
Так как цензура
была очень внимательна к новому изданию в отношении политических статей, то пришлось выезжать на беллетристике и писать лирически-революционные фельетоны, что весьма удавалось В.М. Фриче и П.С. Когану.
По зимам я иногда приезжал к нему на день, на два и,
так как моя дача
была холодная, останавливался в его доме.
На высоте, на снеговой вершине,
Я вырезал стальным клинком сонет.
Проходят дни.
Быть может, и доныне
Снега хранят мой одинокий след.
На высоте, где небеса
так сини,
Где радостно сияет зимний свет,
Глядело только солнце,
как стилет
Чертил мой стих на изумрудной льдине.
И весело мне думать, что поэт
Меня поймет. Пусть никогда в долине
Его толпы не радует привет!
На высоте, где небеса
так сини,
Я вырезал в полдневный час сонет
Лишь для того, кто на вершине…
Поздно ночью, тайно, являлся к ним пьяный В.Н. Бестужев, посылал за водкой, хлебом и огурцами, бил их смертным боем — и газета выходила. Подшибалы чувствовали себя
как дома в холодной, нетопленой типографии, и
так как все
были разуты и раздеты — босые и голые, то в осенние дожди уже не показывались на улицу.
Амфитеатров наскоро закусил и торопливо куда-то ушел, а мы продолжали сидеть и благодушествовать.
Были незнакомые петербургские чиновники,
был один из архитекторов, строивших выставку. Разговор как-то перекинулся на воспоминания о Ходынке, и, конечно, обратились ко мне,
как очевидцу,
так как все помнили мою статью в «Русских ведомостях».
Вначале выставка пустовала. Приезжих
было мало, корреспонденты
как столичных,
так и провинциальных газет писали далеко не в пользу выставки и, главное, подчеркивали, что многое на ней не готово, что на самом деле
было далеко не
так. Выставка на ее 80 десятинах
была так громадна и полна, что все готовое и заметно не
было. Моя поездка по редакциям кое-что разъяснила мне, и газеты имели действительно огромное влияние на успех выставки.
Я прошел в контору редакции и, заплатив девять рублей, сдал объявление о выставке,
такое,
какое вывешено
было на пароходе и вывешивается всюду, а на другой день в редакцию сдал статью, от которой отказаться
было нельзя: напечатанным объявлением о готовности выставки редактор сжег свои корабли.
Зашел в местный участок, где застал дежурного околоточного, который ровно ничего не знал об очаге сыпного тифа,
так как это
был не его околоток.
«Одъек» оказался опечатанным, и все сотрудники
были арестованы,
так же
как и редактор.
Я увидел В.И. Ковалевского уже окруженного толпой начальства, и городской голова Хмельницкий подошел ко мне, чтобы представить меня В.И. Ковалевскому, но этого делать не пришлось,
так как, обрадовавшись встрече, мы обнялись и расцеловались. Пока происходил осмотр выставки, в павильоне
был сервирован завтрак.