Неточные совпадения
Основал ее писатель Н.Ф. Павлов и
начал печатать в своей типографии в доме Клевезаль, против Мясницкой части. Секретарем редакции был Н.
С. Скворцов, к которому, после смерти Павлова, в 1864 году перешла газета, — и сразу стала в оппозицию «Московским ведомостям» М.Н. Каткова и П.М. Леонтьева.
В состав учредителей вошли вместе
с В.М. Соболевским его товарищи по выработке основной программы газеты — А.
С. Постников и А.И. Чупров, затем три ближайших помощника его по ведению дела в конце 70-х и
начале 80-х годов — Д.Н. Анучин, П.И. Бларамберг и В.Ю. Скалон и еще пять постоянных сотрудников — М.Е. Богданов, Г.А. Джаншиев, А.П. Лукин, В.
С. Пагануцци и М.А. Саблин.
Составилась работоспособная редакция, а средств для издания было мало. Откликнулся на поддержку идейной газеты крупный железнодорожник В.К. фон Мекк и дал необходимую крупную сумму. Успех издания рос.
Начали приглашаться лучшие силы русской литературы, и 80-е годы можно считать самым блестящим временем газеты,
с каждым днем все больше и больше завоевывавшей успех. Действительно, газета составлялась великолепно и оживилась свежестью информации, на что прежде мало обращалось внимания.
— Владимир Алексеевич, не откажитесь
с нами позавтракать. Каждое хорошее дело надо
начинать с хлеба-соли.
Я решил
начать поездку
с Ростова, а потом пробраться или в верховья Дона, или на Волгу, через станцию Калач.
Едва я доел последнее яйцо, вырабатывая в голове,
с чего и как
начать мои исследования, как ко мне подошел сотник первого казачьего полка, спортсмен, мой старый знакомый и сотрудник «Журнала спорта».
Всюду эстрады для песенников и оркестров, столбы
с развешанными призами,
начиная от пары сапог и кончая самоваром, ряд бараков
с бочками для пива и меда для дарового угощения, карусели, наскоро выстроенный огромный дощатый театр под управлением знаменитого М.В. Лентовского и актера Форкатия, и, наконец, главный соблазн — сотни свеженьких деревянных будочек, разбросанных линиями и углами, откуда предполагалась раздача узелков
с колбасой, пряниками, орехами, пирогов
с мясом и дичью и коронационных кружек.
Вскоре после знакомства Н.И. Пастухов усадил меня на извозчика и
начал возить по разным местам Москвы и знакомить
с людьми, которые были интересны для газеты.
Ходатайство было удовлетворено, разрешение получено, и Н.И. Пастухов
с помощью богатого купца-писчебумажника, давшего денег «на первое обзаведение»,
начал издание «Московского листка».
Наконец,
начали выносить крепко завязанные пачки, чтоб грузить в присланную за манифестом коляску
с придворным и лакеем на козлах.
Вся стена приемной была украшена карикатурами на полицию,
начиная с древнейших времен. Здесь были и лубки, и вырезки из сатирических журналов, и оригиналы разных художников.
Я в первый раз познакомился
с этой газетой, носившей громкое название «Московские губернские ведомости», в
начале 80-х годов, на охоте под Коломной, где в сельской лавочке в половину этой газеты мне завернули фунт мятных пряников.
А.П. Сухов, которому к этому времени исполнилось двадцать шесть лет, оставил богомаза, нанял комнатку за три рубля в месяц на Козихе и принялся за работу. Читал, учился по вечерам,
начав с грамматики, а днем писал образа по заказу купцов.
Оказалось, что А.П. Сухов издал в пользу голодающих благотворительный номер «Будильника» и весь чистый барыш его отослал по назначению, но
с него комитет помощи голодающим
начал требовать и деньги, затраченные им на издание этого номера.
Газета «Голос Москвы», издававшаяся года за два до «Здоровья», памятна для меня тем, что в ней Влас Михайлович Дорошевич прямо
с гимназической скамьи
начал свою литературную карьеру репортером. Его ввел в печать секретарь редакции «Голоса Москвы» Андрей Павлович Лансберг.
Н.И. Пастухов оказался прав. Газету разрекламировали. На другой день вместе
с этим письмом
начал печататься сенсационный роман А. Ив. Соколовой «Новые птицы — новые песни», за ее известным псевдонимом «Синее домино».
— Когда я его стал будить, — рассказывал Руммель, — он
начал ругаться, вынул револьвер, грозил всех перестрелять, а когда я сказал, что пошлю за полицией, — он заявил, что на полицию плюет и разговаривать может только
с плац-адъютантом. Мы уже посылали за полицией, но квартальный его знает и боится войти: застрелит! — закончил содержатель буфета.
С этого я
начал мое сотрудничество в «Новом времени», не бросая работы в «Русских ведомостях».
Я понравился хозяевам и быстро подружился со всеми, щеголяя цирковыми приемами, и
начал объезжать неуков и вести разговоры
с приезжавшими офицерами, покупателями лошадей.
— Так, газетный репортеришко! — говорили некоторые чуть не
с презрением, забывая, что репортером
начинал свою деятельность Диккенс, не хотели думать, что знаменитый Стенли, открывший неизвестную глубь Африки, был репортером и открытие совершил по поручению газеты; репортерствовал В.М. Дорошевич, посетивший Сахалин, дав высокохудожественные, но репортерские описания страшного по тем временам острова.
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять
с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? //
С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин
начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И
с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.