П.И. Шаблыкин, состоявший тогда чиновником особых поручений при генерал-губернаторе, покровительствовал своему арендатору типографии, открытой им, кажется,
на имя жены, которая не касалась дела, а распоряжался всем сам В.Н. Бестужев.
Неточные совпадения
В тундре были страшные бураны. Только
на следующее лето Мельвиль, перезимовавший в Якутске, отправился с Ниндерманом и Нороссом
на поиски и нашел тела товарищей близ той самой землянки, откуда матросы ушли
на разведку. Тела были собраны Мельвилем и похоронены
на каменном кургане, единственном возвышении в тундре.
На кургане был воздвигнут большой деревянный крест с
именами погибших.
Старинная песня пела про атамана, что «
на том струге атаман сидит, что по
имени Степан Тимофеевич, по прозванию Стенька Разин сын».
Это же было и с его предшественником, другим Тимофеевичем, Ермаком. Ермак — прозвание, его
имя было Ермил. «Атаманом быть Ермилу Тимофеевичу», — поют в одной песне. В другой Ермак о себе: «Я шатался, мотался, Ермил, разбивал я, Ермил, бусы-корабли». Это было в донской его период, а потом, когда он
на Волге и в Сибири прославился, — из Ермила стал Ермаком.
На Дону и
на низовьях Волги это было особенно в моде.
«Русский курьер» основан был В.Н. Селезневым в 1879 году, но шел в убыток. Пришлось искать денег. Отозвался московский купец Н.П. Ланин, владелец известного завода шипучих вод и увековечивший свое
имя производством искусственного «ланинского» шампанского, которое подавалось подвыпившим гостям в ресторанах за настоящее и было в моде
на всех свадьбах, именинах и пирушках средней руки.
Прошло несколько лет. Как-то, вернувшись в Москву из поездки
на юг, я нашел у себя
на квартире забитый большой ящик, адресованный
на мое
имя, со штемпелем «Дулево, фабрика М.С. Кузнецова».
В другой половине дома, рядом с почтовым отделением, была открыта
на собранные пожертвования народная библиотека, названная
именем В.А. Гольцева. Эта вывеска красовалась не более недели: явилась полиция, и слова «
имени Гольцева» и «народная» были уничтожены, а оставлено только одно — «библиотека». Так грозно было в те времена
имя Гольцева и слово «народ» для властей.
Сам он тоже выпускал какой-то «Листок объявлений», выходивший раза 3—4 в год. Желание иметь свою газету в нем кипело. Пробовал просить разрешение
на издание, но столь прославленному скандалисту получить его не удавалось. Узнав, что дела Погодиных плохи, В.Н. Бестужев вошел в газету с тем, что
имена издателя и редактора остаются, а фактически газета будет принадлежать ему.
На другой день явились два представителя ко мне, как к заведующему отделением «России», и начали требовать
имя автора, грозя судом.
На третий день раздавались награды лично королем, и когда первым было объявлено мое
имя,
имя русского, — а к русским тогда благоволили, — весь цирк, где происходило заседание, как один человек встал, и грянули «ура» и «живио».
Я у него баловался с неуками, но это его не удивляло: так будто и быть должно. Но ни одного слова, ни намека
на прошлое я от него не слыхал, хотя, рассказывая о донских коневодах, он не раз упоминал мне
имя своего друга, бывшего моего хозяина.
Смотря долго
на имена их, он умилился духом и, вздохнувши, произнес: «Батюшки мои, сколько вас здесь напичкано! что вы, сердечные мои, поделывали на веку своем? как перебивались?» И глаза его невольно остановились на одной фамилии: это был известный Петр Савельев Неуважай-Корыто, принадлежавший когда-то помещице Коробочке.
— Прошу вас, — продолжал я тем же тоном, — прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтоб равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право
на имя благородного человека и рискуете жизнью.
Государственная дума торжественно зачеркнула все свои разногласия с правительством, патриотически манифестируют студенты, из провинций
на имя царя летят сотни телеграмм, в них говорится о готовности к битве и уверенности в победе, газетами сообщаются факты «свирепости тевтонов», литераторы в прозе и в стихах угрожают немцам гибелью и всюду хвалебно говорят о героизме донского казака Козьмы Крючкова, который изрубил шашкой и пронзил пикой одиннадцать немецких кавалеристов.
Неточные совпадения
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна
на широкий двор // В открытом платьице выходит, //
На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему
на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: // Как ваше
имя? Смотрит он // И отвечает: Агафон.
— Переведи их
на меня,
на мое
имя.
Какое ни придумай
имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не
на живот, а
на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу,
на что старуха сказала, что и не слыхивала такого
имени и что такого помещика вовсе нет.
Отдохнувши, он написал
на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин,
имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию.