Неточные совпадения
Основал ее писатель Н.Ф. Павлов и начал печатать в своей типографии в доме Клевезаль, против Мясницкой части. Секретарем редакции был Н.С. Скворцов, к которому,
после смерти Павлова, в 1864
году перешла газета, — и сразу стала в оппозицию «Московским ведомостям» М.Н. Каткова и П.М. Леонтьева.
Приняв от него это благословение, я распрощался с милыми людьми, — и мы с Иваном очутились в выгоревшей, пыльной степи… Дальнейшие подробности со всеми ужасами опускаю, — да мне они уж и не казались особенными ужасами
после моей командировки несколько
лет тому назад за Волгу, в Астраханские степи, на чуму, где в киргизских кибитках валялись разложившиеся трупы, а рядом шевелились черные, догнивающие люди. И никакой помощи ниоткуда я там не видел!
Старик представил меня жене, пожилой, но еще красивой южной донской красотой. Она очень обрадовалась поклону от дочери. За столом сидели четыре дочки
лет от четырнадцати и ниже. Сыновей не было — старший был на службе, а младший, реалист, — в гостях. Выпили водочки — старик любил выпить, а
после борща, «красненьких» и «синеньких», как хозяйка нежно называла по-донскому помидоры, фаршированные рисом, и баклажаны с мясом, появилась на стол и бутылочка цимлянского.
В этом мне пришлось убедиться
года через три
после наших встреч в редакции «Русской газеты».
Это было 28 ноября 1883
года. Вскоре
после этого я встретил Козина с его Мосявкой, и он сказал мне, что в числе задавленных на Рождественском бульваре был и сотрудник «Русской газеты» Свистунов-Ломоносов.
«Московские ведомости» то и дело писали доносы на радикальную газету, им вторило «Новое время» в Петербурге, и, наконец, уже
после 1 марта 1881
года посыпались кары: то запретят розницу, то объявят предупреждение, а в следующем, 1882,
году газету закрыли административной властью на шесть месяцев — с апреля до ноября. Но И.И. Родзевич был неисправим: с ноября газета стала выходить такой же, как и была, публика отозвалась, и подписка на 1883
год явилась блестящей.
Незадолго перед этим цензура закрыла по тем же самым мотивам журнал «Земство», выходивший с 1880
года под редакцией В.Ю. Скалона, постоянного сотрудника «Русских ведомостей». Полоса реакции
после 1 марта разыгралась вовсю!
Мое знакомство с Н.И. Пастуховым произошло в первых числах августа 1881
года в саду при театре А.А. Бренко в Петровском парке, где я служил актером. В этот вечер я играл в «Царе Борисе» Хлопко и
после спектакля с Н.П. Кичеевым, редактором «Будильника», вдвоем ужинали в саду.
Всем сотрудникам, ни разу не оставлявшим его редакцию за все время ее существования, выдано было за несколько
лет до его кончины по пяти тысяч рублей, а
после его смерти все лица, близко стоявшие к его газете, остались если не богатыми, то вполне обеспеченными людьми.
Я застал «Будильник» во время его расцвета. Издательницей была Л.Н. Уткина, а редактором — Н.П. Кичеев. Серьезная беллетристика, лирические стихотворения, юмористика и сатира, насколько они были возможны
после первого марта 1881
года, чередовались в журнале.
Стихотворение потом было где-то напечатано, а Данилов
после крестьянской реформы 1861
года вернулся с Кавказа и стал писать под псевдонимом Волинадо.
После подписки, когда появлялись деньги, появлялись и сотрудники. Такое же тяжелое положение журнала было
после смерти Ф.Б. Миллера, а в 1881
году наследники продали журнал кому-то, а затем он перешел к Александру Викторовичу Насонову.
А.В. Насонов отдал ему издание за долги, но первое время был редактором, а с 1886
года появилась подпись одного Щербова. Узнав это, все лучшие сотрудники ушли, из художников остался один А.И. Лебедев, снова явился из «Будильника» Л.Л. Белянкин,
после чего Щербов издательствовал недолго.
Вскоре
после исчезновения князя прекратился в конце
года и «Курьер», в мае 1895
года вышел снова в новом издательстве Е. Коган, а в сентябре 1896
года под газетой стояла подпись: редактор-издатель Я.А. Фейгин.
Вследствие болезни глаз бросил свою любимую науку и весь отдался литературе: переводил Шекспира, Кальдерона, Лопе де Вега, читал лекции и в 1878
году был избран председателем Общества любителей российской словесности, а
после смерти А.Н. Островского — председателем Общества драматических писателей.
Редактором «Русской мысли» С.А. Юрьев был около шести
лет, а потом
после его смерти редактором был утвержден В.М. Лавров.
В десять ужин, а
после ужина уходит в кабинет и до четырех часов стучит на своем «ремингтоне».
Летом тот же режим — только больше на воздухе. Любитель цветов, В.М. Лавров копается в саду, потом ходит за грибами, а по ночам делает переводы на русский язык польских писателей или просматривает материалы для очередного номера журнала, которые ему привозили из редакции.
Помню, в день, когда тираж «Русского слова» перевалил за сто тысяч — в первый раз в Москве, даже и в России, кажется, — меня угощала редакция обедом за мой фельетон «Ураган». Это было 19 июня 1904
года, на другой день
после пронесшегося над Москвой небывалого до сего урагана, натворившего бед. Незабвенный и памятный день для москвичей, переживших его!
В первом, вышедшем
после 17 октября 1905
года в «свободной России», номере «Русского слова» передовая статья, приветствовавшая свободу слова, заканчивалась так...
Сербия в это время, в 1897
году, была маленьким княжеством, населенным прекрасным трудящимся народом. Она управлялась
после убийства князя Михаила Обреновича его племянником Миланом, вступившим на престол четырнадцатилетним с дурными пороками юношей.
Милан рассчитывал на приданое, но умная Наталья удержала за собой право распоряжения своим состоянием, и Милан опустошал расходами на свой двор казначейство Сербии, которая
после двух войн (1876 и 1877/78
годов) была в 1882
году из княжества провозглашена королевством, к великому неудовольствию народа, боявшегося увеличения налогов.
После юбилейных пушкинских торжеств 1899
года меня вызвали на редакционное совещание в Петербург.
Неточные совпадения
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: // То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; // То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё тот же
после многих
лет.
Как он умел казаться новым, // Шутя невинность изумлять, // Пугать отчаяньем готовым, // Приятной лестью забавлять, // Ловить минуту умиленья, // Невинных
лет предубежденья // Умом и страстью побеждать, // Невольной ласки ожидать, // Молить и требовать признанья, // Подслушать сердца первый звук, // Преследовать любовь и вдруг // Добиться тайного свиданья… // И
после ей наедине // Давать уроки в тишине!
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три
года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но
после разорвет цепь и овладеет всем миром.
— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный
год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что
после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.
Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком
лет тридцати, разбитным малым, который ему
после трех-четырех слов начал говорить «ты».