Неточные совпадения
Составилась работоспособная редакция, а средств для издания было мало. Откликнулся на поддержку идейной газеты крупный железнодорожник В.К. фон Мекк
и дал необходимую крупную сумму. Успех издания рос. Начали приглашаться лучшие силы русской литературы,
и 80-е годы можно считать самым блестящим временем газеты, с
каждым днем
все больше
и больше завоевывавшей успех. Действительно, газета составлялась великолепно
и оживилась свежестью информации, на что прежде мало обращалось внимания.
Здесь по
каждому отделу свой особый кабинет по обе стороны коридора, затем большой кабинет редактора
и огромная редакционная приемная, где перед громадными, во
все стены, библиотечными шкафами стоял двухсаженный зеленый стол, на одном конце которого заседал уже начавший стариться фельетонист А.П. Лукин, у окна — неизменный А.Е. Крепов, а у другого секретарь редакции, молодой брюнет в очках, В.А. Розенберг принимал посетителей.
Набег нищих настолько был стремителен, что полиция не успела принять никаких мер… Катастрофу не предупредили, она должна была случиться
и случилась. Ворота
все еще не отпирались, сунутые несколько двугривенных только зажгли толпу,
каждый стремился пролезть вперед, толпа хлынула
и прижала несчастных, добившихся своей цели: встать первыми у железных ворот.
Репортеров он ценил больше
всех других сотрудников
и не жалел им на расходы, причем всегда давал деньги сам лично, не проводя их через контору,
и каждый раз, давая, говорил...
Газету читали
и читали, с
каждым днем рос тираж, корреспонденции шли со
всех углов, из самых глухих деревень, потому что Н.
И. Пастухов умел уговаривать писать всякого, писать ему всякую новость. Учил, что
и как писать.
У Н.
И. Пастухова осталась еще с молодых лет боязнь всякого начальства,
и каждому власть имущему он старался угодить
всеми возможными способами, давая всякому, кому только можно, взятки: кому денег даст взаймы без отдачи, у кого ненужную лошадь купит.
И у главного московского цензора Назаревского купил две дачи в Пушкине за несуразно дорогую цену.
К
каждому из своих сотрудников он относился, как к близкому
и родному ему человеку, но
и церемоний он никаких ни с кем не соблюдал,
всем говорил «ты»
и, разбушевавшись, поднимал порою такой крик, который не
все соглашались покорно переносить.
Сын был уже давно женат, дочь тоже была замужем,
и у
каждого из них, в свою очередь, была семья. Оба были в полном расцвете сил
и здоровья
и, богатые, счастливые, наслаждались
всеми благами жизни.
Выходил В.В. Давыдов
и тут же приносил пачку материала. Обсуждали
каждую мелочь вместе. Записывали экспромты, остроты, шутки. В.В. Давыдов был
все —
и редактор,
и секретарь,
и кассир. Когда были в кармане деньги, он выворачивал
все на стол
и делил кому что следует, а иногда прямо заявлял...
Происхождение «Курьера» имеет свою историю, которая, конечно, теперь забыта, да
и в те времена знали ее далеко не
все.
И то знали кусочками,
каждый свое.
Когда В.М. Дорошевич появлялся в редакции, то
все смолкало. Он шествовал к себе в кабинет, принимал очень по выбору, просматривал
каждую статью
и, кроме дневных приемов, просиживал за чтением гранок ночи до выхода номера.
«Русское слово» гремело —
и с
каждым днем левело, как левела
вся Россия.
Исключение насчет «на чай» прислуге он делал только за этим почетным столом, чтоб не отставать от других. Здесь
каждый платил за себя, а Савва Морозов любил шиковать
и наливал соседей шампанским. От него в этом не отставал
и Савва Мамонтов. Мне как-то пришлось сидеть между ними. Я слушал с интересом рассказ Мамонтова о его Северном павильоне справа, а слева — Савва Морозов
все подливал
и подливал мне «Ау», так как Бугров сидел с ним рядом
и его угощал Морозов.
Из Нижнего я выехал в первой половине июня на старом самолетском пароходе «Гоголь», где самое лучшее было — это жизнерадостный капитан парохода, старый волгарь Кутузов, знавший
каждый кусок Волги
и под водой
и на суше как свою ладонь. Пассажиров во
всех трех классах было масса. Многие из них ехали с выставки, но
все,
и бывшие,
и не бывшие на выставке, ругались
и критиковали. Лейтмотив был у
всех...
Широко я попользовался этим билетом. Мотался всюду, по
всей России,
и на Кавказ,
и в Донские степи,
и в Крым,
и опять на выставку приезжал, а зимой чуть не на
каждую пятницу поэтов, собиравшихся у К.К. Случевского, ездил в Петербург из Москвы с курьерским.
И за
все это я был обязан встрече на улице с Амфитеатровым, который через три года дал мне еще более интересную работу.
В газете помещалось много больших статей
и фельетонов о Пушкине А. Фаресова, А. Зорина
и др. Это было
все ко времени,
и каждая строчка о Пушкине читалась с интересом. Газета в Москве шла хорошо.
И я рассказал ему
все подробности работы у него, напоминая
каждую мелочь, вплоть до того, когда сбежал от него, испугавшись приехавшего за лошадьми жандармского полковника.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.