Неточные совпадения
Сам
я играл Держиморду и в костюме квартального следил за выходами.
Меня выпустил Вася. Он отворил дверь и высунул
меня на сцену, так что
я чуть не запнулся. Загремел огромными сапожищами со шпорами и действительно рявкнул на весь театр: «Был по приказанию», за что «съел аплодисменты» и вызвал одобрительную улыбку городничего — Григорьева, зажавшего мягкой ладонью
мне рот. Это была моя
вторая фраза, произнесенная на сцене, в первой все-таки уже ответственной роли.
На улице дождь, буря, темь непроглядная.
Я открыл окно и, спустившись на руках сколько можно, спрыгнул в грязь со
второго этажа — и с тех пор под этим гостеприимным кровом более не бывал.
Мы пили чай,
второй раз разговелись, чтобы поддержать компанию старику, изображавшему хозяина дома. На другой день
я принес свой чемодан из соседних номеров Голяшкина, излюбленных актерами. Федор вынул черную пару и белую полотняную и повесил в гардероб.
Это он
меня второй раз бурлаком назвал.
Выяснилось, что, когда приехали нежданные гости, Рамзай-Соколий заложил за четыре рубля мой парадный сюртук. Спирька сбегал за водкой, и все четверо к моему приезду были уже на
втором взводе. Все старались утешить
меня, когда
я потерял последнюю надежду, узнав, что ссудная касса закрывается в семь часов вечера… Вася, который был трезвее других, играл на гитаре и пел свою любимую студенческую песню...
Мы исчезаем в темном проходе, выбираемся на внутренний двор, поднимаемся во
второй этаж,
я распахиваю дверь квартиры номер шесть. Пахнуло трущобой. Яркая висячая лампа освещает большой стол, за которым пишут, coгнувшись, косматые, оборванные, полураздетые, с опухшими лицами, восемь переписчиков.
Шли годы. Шагнули в двадцатое столетие. М. Горький ставил «На дне», и
меня В. И. Немирович-Данченко просил показать Хитровку для постановки пьесы. Назначен был день «похода», и
я накануне зашел узнать, в той ли еще они квартире. Тот же флигель, та же квартира во
втором этаже, те же лампочки-коптишки у нищих и большая висячая лампа с абажуром над рабочим столом. Кое-кто из стариков цел, но уже многих нет.
Семка был здесь много лет моим «собственным корреспондентом» и сообщал все тайные новости Хитрова рынка, во-первых, потому, что боялся
меня, как бы
я не «продернул» в газетах трактир, а во-вторых, потому, что просто «обожал» писателя. Словом, это был у
меня свой человек. Он старался изо всех сил рассказать всегда что-нибудь интересное, похвастаться передо
мной своим всезнайством.
Немало дней и ночей между первой и этой
второй встречей
я думал о Ермоловой, немало переговорено было о ней за это время с Мещерским — и великолепный образ артистки всплыл передо
мной в ряде картин. Год за годом, шаг за шагом…
Свободный день
я провел у моих провинциальных друзей и явился в Кружок к восьми часам, ко
второму звонку, когда зал был полон и все сидели на местах, боясь пропустить Никитина.
Сердце захолонуло.
Я все забыл: где
я? что
я?
Я вижу себя стоящим в необъятном просторе: мрак бездны глубоко внизу, розовое золото двух снеговых вершин над моим, гигантских размеров,
вторым «
я». Стою, не в силах пошевелиться.
Второй «
я» зачаровал
меня, поглотил весь мир. Он начинает бледнеть и как будто таять.
Оказались старые сослуживцы и знакомые по Московскому артистическому кружку — и
я дома. Песоцкий взял тетрадку, возвращенную Никольским, и, указывая
мне, вычеркнул всю сцену первого акта и значительно сократил сцену во
втором акте, оставив только самую эффектную суть. Суфлер повторил вымарки в писаной пьесе и передал
мне роль, которой осталось странички полторы только во
втором акте. Ремарка такая: Роллер вбегает без шляпы, в одной рубахе, изорванной в клочья, везде сквозит тело, на шее — веревочная петля.
Неточные совпадения
— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного разговора.
Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться… [Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании
второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в разговоре Костанжогло с Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».]
— Да как сказать — куда? Еду
я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга,
вторая наука.
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить эти мертвые души?
Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во
второй раз
я все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
— А
мне кажется, что это дело обделать можно миролюбно. Все зависит от посредника. Письмен… [В рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании
второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь пропуск, в котором, вероятно, содержался рассказ о том, как Чичиков отправился к помещику Леницыну».]
— Другая идея вот:
мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь; во-первых, потому, что слушать менее утомительно; во-вторых, нельзя проговориться; в-третьих, можно узнать чужую тайну; в-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо
мне?