Неточные совпадения
— Извините меня… В первый раз в жизни не сдержался…
Ну, подумайте… За что же оскорблять женщину?… Да еще не виноватую в том, что она такая.
— Зачем же-с! Волгина здесь не знают,
ну, за Волгина и сойдет-с. Это знаменитость, известный Неизвестный. Да вот он! Позвольте познакомить.
— Кошки. Вот ваша записка: «Двенадцать белых кошек».
Ну, так во всем Тамбове только девять чисто белых оказалось… И то две кошки у просвирни взял, по рублю залогу оставил.
— Вася, рад, что встретил тебя…
Ну, прощай, я на поезд… Удирать надо!
— А как он тебя в «Велизарии» сконфузил? А? Ну-ка, расскажи молодому человеку.
— Ну-с, это было еще перед волей, в Курске. Шел «Велизарий». Я играл Евтропия, да в монологе на первом слове и споткнулся. Молчу. Ни в зуб толкнуть. Пауза, неловкость. Суфлер растерялся. А Николай Карлович со своего трона ко мне, тем же своим тоном, будто продолжает свою роль: «Что же ты молчишь, Евтропий? Иль роли ты не знаешь? Спроси суфлера, он тебе подскажет. Сенат и публика уж ждут тебя давно».
Ну, конечно, и шулерам добыча, игры тысячные были…
Ну, я ему сейчас контрамарку.
— Ну-ка, Миша, тряхни стариной!
— Ты что же это, безобразник? Чего орешь?… Пошел назад!
Ну, поворачивайся! — И впихнула растерявшегося гиганта в номер. — Шубу долой! Снял? Сапоги снимай!
— Вот, Федя, мой друг Владимир Алексеевич, будет жить у нас. Нравится?
Ну, вот завтра и переезжай!
—
Ну вот, Володя… Сейчас поедем к Конарскому сниматься. Давно собирался, да все штанов не было!
—
Ну вот, рад, что застал!
—
Ну и кренделек ты с семечками придумал. А ловко вышло!
— Значит, вы чужой в Москве?
Ну, так пойдемте к нам разговляться и будете наш. Поступайте ко мне в театр. Сто рублей в месяц устраивает вас?
—
Ну ты сам дурак и выходишь!
—
Ну, насчет этого вы сегодня вряд ли что узнаете, потому что Иван Артемьевич, говоря откровенно, нынче пьян; да и вообще, судя по вашему обличью — костюму, — вы не согласитесь работать с нами.
Оглядываюсь — Игнат. Он значительно смотрит на меня и кладет четыре пальца себе на губы. Жест для понимающего известный: молчи и слушай. И тотчас же запускает щепоть в тавлинку, а рукой тихо и коротко дергает меня за рукав. Это значит: выйди за мною. А сам, понюхав, зажав рот, громко шепчет: «
Ну, зачихаю», — и выходит в коридор. Я тоже заряжаю нос, закрываю ладонью, чтобы тоже не помешать будто бы чиханьем, и иду за Игнатом. Очень уж у него были неспокойные глаза.
— Жизнью вы все рискуете! Уводите своих… Вам накроют темную, будет драка, вас разденут.
Ну, уходите. Как я уйду, так и вы за мною все…
—
Ну, узнал ты меня, что ли, Антон?
— Любуетесь Москвой? В эти часы для наблюдений место интересное!
Ну где вы увидите таких? — и он указал по направлению кареты с лакеями. — Это, изволите ли видеть, крупная благотворительница, известная под кличкой «Обмакни». Она подписывает бумаги гусиным пером и каждый раз передает перо своему секретарю, чтобы он обмакнул в чернила, и каждый раз говорит ему: «Обмакни».
Ну, вот она как-то и подписала по ошибке под деловой бумагой вместо своей фамилии: «Обмакни». А вы, конечно, на репетицию?
— Эту пьесу следует запретить. Довольно уж разной нигилятины и своей, а то еще переводная!.. Да там прямо призыв к бунту!.. Играла прекрасно…
Ну да только и она все-таки с душком, читает на вечеринках запрещенные стихи, Некрасова читает!..
—
Ну, я тороплюсь… Дела неотложные… — Щелкнули шпоры — и высокая фигура в сером пальто замоталась по тропинке рядом с канатом.
—
Ну так знайте, что эту встречу вы не раз в жизни своей вспомните… Это наша будущая великая трагическая актриса. Я вчера только окончательно убедился в этом… Не забудьте же — Ермолова.
— И сюртук долгополый, и золотая цепь через шею, и сапоги бутылками!
Ну как есть живой! И ухватка вся его! И Сережа его…
Ну как есть купецкий сынок!
«Срок помнишь — хорошо!
Ну становись по целковому, бери кий!»
«
Ну, принес деньги? Давай».
«
Ну вот какие пустяки, о чем думать! — Вынул из кармана пачку радужных, взял мою шапку, сунул незаметно в нее и сказал: — Принеси же мне вексель от Кашина, да поскорее, чтобы завтрак не остыл… Иди же, иди же, после расскажешь».
На турьей охоте с нами был горец, который обратил мое внимание:
ну совсем Аммалат-бек из романа Марлинского или лермонтовский Казбич. Или, скорее, смесь того и другого. Видно только, что среди горцев он особа важная — стрелок и джигит удивительный, шашка, кинжал и газыри в золоте. На тамаши в глухом горном ауле, где была нам устроена охота, горцы на него смотрели с каким-то обожанием, держались почтительно и сами не начинали разговоров, и он больше молчал.
—
Ну что, — спросил я его, — переживаешь приятные воспоминания?
— Я сейчас из Казанлыка… у знакомых был. Вот получил подарки. — И выставил на стол четыре витиеватых, довольно грубой работы, но позолоченных флакона. — Два мне, два тебе. Ну-ка, капни в свою табакерку… По десять рублей флакон.
—
Ну вот и отлично. Кстати, у нас Никольский заболел. Вы вместо него сыграете Роллера…
— То, что вы читали, и то, что мы играем, — вещи совершенно разные. Мы играем Шиллера по-летнему.
Ну, да все равно. Словом, вы служите и сегодня играете Роллера.
—
Ну, а теперь угостим дорогого гостя. Идите и заказывайте завтрак. Через десять минут буду, только Горсткину занесу деньги — сегодня срок аренды.
—
Ну, спасибо, внучка… Ставь сюда.
—
Ну, внучка, мы будем есть, а ты нас потешь, спой что-нибудь веселенькое.
—
Ну есть же стихи о любви?
Ну вот, прочла, вышла, раскланиваюсь и показываю руками, что устала, не могу больше. Публика поняла и не требует. Вдруг я слышу, кто-то с галерки, сдерживая голос, убедительно басит: «Реквием»! Я взглянула наверх, а там молодежь хлопает и кричит, и опять басовый полушепот покрывает голоса: «Реквием»! Потом еще три-четыре голоса: «Реквием»!
—
Ну вот. Сама не знаю, как это вышло, но я прочла «Реквием». Уж очень меня поразило — откуда знают в Воронеже. Ведь я «Реквием» читала всего один раз, на вечеринке, на Пречистенке, студентам и курсисткам.
—
Ну, торопитесь… Только одна просьба — не пишите ничего, ничего не пишите в отчете обо мне. Искренняя просьба… Мне не могут простить Воронежа… Когда я приехала, все меня поздравляли с успехом, а Надежда Михайловна Медведева и говорит мне: «Ты, Машенька, там, болтают, будто запрещенные стихи читала…»
— Уж очень это хорошо у вас: «грянула свобода». Именно она грянула. А ну-ка еще прочтите.
Ну, точь-в-точь наше — и могилки, и памятники.
Один из них наклоняется, поднимает череп, что-то говорит с могильщиком, становится так же и, выпрямив руку, как тогда отец, качает головой, глядит на него,
ну, словом, все, как отец делал, и тем же протяжно-жалостным голосом,
ну, точь-в-точь отец, говорит: «Бедный Йорик!»