Неточные совпадения
После кампании 1812
года Негров был произведен в полковники; полковничьи эполеты упали на его плечи тогда, когда они уже были утомлены мундиром; военная служба начала ему надоедать, и он, послужив еще немного и «находя себя
не способным продолжать службу
по расстроенному здоровью», вышел в отставку и вынес с собою генерал-майорский чин, усы, на которых оставались всегда частицы всех блюд обеда, и мундир для важных оказий.
— Я все знаю, Алексис, и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть дочь, дочь преступной любви… я понимаю неопытность, пылкость юности (Любоньке было три
года!..). Алексис, она твоя, я ее видела: у ней твой нос, твой затылок… О, я ее люблю! Пусть она будет моей дочерью, позволь мне взять ее, воспитать… и дай мне слово, что
не будешь мстить, преследовать тех, от кого я узнала. Друг мой, я обожаю твою дочь; позволь же,
не отринь моей просьбы! — И слезы текли обильным ручьем
по тармаламе халата.
После чая Алексей Абрамович отправлялся
по полям; несколько
лет жив безвыездно в деревне, он
не много успел в агрономии, нападал на мелкие беспорядки, пуще всего любил дисциплину и вид безусловной покорности.
Она приехала в последние
годы царствования покойной императрицы Екатерины портнихой при французской труппе; муж ее был второй любовник, но,
по несчастию, климат Петербурга оказался для него гибелен, особенно после того, как, оберегая с большим усердием, чем нужно женатому человеку, одну из артисток труппы, он был гвардейским сержантом выброшен из окна второго этажа на улицу; вероятно, падая, он
не взял достаточных предосторожностей от сырого воздуха, ибо с той минуты стал кашлять, кашлял месяца два, а потом перестал —
по очень простой причине, потому что умер.
Двумя грязными двориками, имевшими вид какого-то дна
не вовсе просохнувшего озера, надобно было дойти до маленькой двери, едва заметной в колоссальной стене; оттуда вела сырая, темная, каменная, с изломанными ступенями, бесконечная лестница, на которую отворялись, при каждой площадке, две-три двери; в самом верху, на финском небе, как выражаются петербургские остряки, нанимала комнатку немка-старуха; у нее паралич отнял обе ноги, и она полутрупом лежала четвертый
год у печки, вязала чулки
по будням и читала Лютеров перевод Библии
по праздникам.
Этого женевец
не мог знать: он сердце человеческое изучал
по Плутарху, он знал современность
по Мальт-Брёну и статистикам; он в сорок
лет без слез
не умел читать «Дон-Карлоса», верил в полноту самоотвержения,
не мог простить Наполеону, что он
не освободил Корсики, и возил с собой портрет Паоли.
Так уж лучше, по-моему, просто тебе везти его куда-нибудь в Вевей или Лозанну…» Софья видела в этих словах эгоизм старика, полюбившего женевца, и,
не желая сердить его, молчала; а потом, спустя недели две, отправилась с Володей и с юношею в сорок
лет назад в свое именье.
Менялись главные начальники, менялись директоры, мелькали начальники отделения, а столоначальник четвертого стола оставался тот же, и все его любили, потому что он был необходим и потому что он тщательно скрывал это; все отличали его и отдавали ему справедливость, потому что он старался совершенно стереть себя; он все знал, все помнил
по делам канцелярии; у него справлялись, как в архиве, и он
не лез вперед; ему предлагал директор место начальника отделения — он остался верен четвертому столу; его хотели представить к кресту — он на два
года отдалил от себя крест, прося заменить его годовым окладом жалованья, единственно потому, что столоначальник третьего стола мог позавидовать ему.
Вы можете себе представить, сколько разных дел прошло в продолжение сорока пяти
лет через его руки, и никогда никакое дело
не вывело Осипа Евсеича из себя,
не привело в негодование,
не лишило веселого расположения духа; он отроду
не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и
по известным правилам разросшихся; продолжая дело в своем столе или сообщая ему движение, как говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется, одну очистку своего стола и оканчивал дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая
не могла ближе двух
лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил всего больше — пересылкою дела в другую канцелярию, где уже другой столоначальник оканчивал
по тем же правилам этот гранпасьянс; он до того был беспристрастен, что вовсе
не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут
по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
Но Бельтов, Бельтов — человек, вышедший в отставку,
не дослуживши четырнадцати
лет и шести месяцев до знака, как заметил помощник столоначальника, любивший все то, чего эти господа терпеть
не могут, читавший вредные книжонки все то время, когда они занимались полезными картами, скиталец
по Европе, чужой дома, чужой и на чужбине, аристократический
по изяществу манер и человек XIX века
по убеждениям, — как его могло принять провинциальное общество!
Невинного ребенка,
по крайности,
не развращайте этим бредом с малых
лет; ну, что сделаете из него?
Почтенная глава этого патриархального фаланстера допивала четвертую чашку чаю у Марьи Степановны; она успела уже повторить в сотый раз, как за нее сватался грузинский князь, умерший генерал-аншефом, как она в 1809
году ездила в Питер к родным, как всякий день у ее родных собирался весь генералитет и как она единственно потому
не осталась там жить, что невская вода ей
не по вкусу и
не по желудку.
— Скажите-ка, père Joseph, лучше что-нибудь о себе, как вы провели эти
годы? Моя жизнь
не удалась, побоку ее. Я точно герой наших народных сказок, которые я, бывало, переводил вам, ходил
по всем распутьям и кричал: «Есть ли в поле жив человек?» Но жив человек
не откликался… мое несчастье!.. А один в поле
не ратник… Я и ушел с поля и пришел к вам в гости.
Если начальник губернии в хороших отношениях с полковым командиром, то в эти дни являются трубы или большой барабан с товарищами, смотря
по тому, какое войско стоит в губернии; и увертюра из «Лодоиски» и «Калифа Багдадского» вместе с французскими кадрилями, напоминающими незапамятные времена греческого освобождения и «Московского телеграфа», увеселяют слух купчих, одетых по-летнему — в атлас и бархат, и тех провинциальных барынь, за которыми никто
не ухаживает, каких, впрочем, моложе сорока
лет почти
не бывает.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время
года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право,
не солгал. // В
году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости
лет по миру!
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом
году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего.
По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?