Неточные совпадения
В наше время, сами
знаете, и для военной службы требуют
все эти грамматики, арифметики…
Не
знаем, долго ли бы продолжалась ученая беседа, если б ее не прервал Михайло Алексеевич, то есть Миша, тринадцатилетний мальчик, здоровый, краснощекий, упитанный и загоревший; он был в куртке, из которой умел в несколько месяцев вырасти, и имел вид общий
всем дюжинным детям богатых помещиков, живущих в деревне.
— Я
все сидел, — пробормотал кандидат, истинно сам не
зная, что говорил.
Камердинер был человек умный и сметливый, и хотя его очень поразила нежданная милость господина, но в два мига он расчел
все шансы pro и contra [за и против (лат.).] и попросил у него поцеловать ручку за милость и неоставление: нареченный жених понял, в чем дело; однако ж, думал он, не совсем же в немилость посылают Авдотью Емельяновну, коли за меня отдают: я человек близкий, да и баринов нрав
знаю; да и жену иметь такую красивую недурно.
На эту тему с бесчисленными вариациями сводились
все мечты,
все помыслы ее,
все сновидения, и бедная с ужасом просыпалась каждое утро, видя, что никто ее не увозит, никто не говорит: «ты моя навеки», — и тяжело подымалась ее грудь, и слезы лились на ее подушки, и она с каким-то отчаянием пила, по приказу тетки, сыворотку, и еще с большим — шнуровалась потом,
зная, что некому любоваться на ее стан.
А мать сколько слез прольет над убогим узелком, в который она положила необходимейшие свои вещи, но понимает, что
всего недостает, и
знает, что негде взять…
Узнав рядом горьких опытов, что
все прекрасные мечты, великие слова остаются до поры до времени мечтами и словами, он поселился на веки веков в NN и мало-помалу научился говорить с расстановкой, носить два платка в кармане, один красный, другой белый.
Алексей Абрамович слушал бюллетень о здоровье супруги довольно равнодушно, потому ли, что он один во
всем роде человеческом очень хорошо и основательно
знал, что она ночью никогда не просыпается, или потому, что ясно видел, как эта хроническая болезнь полезна здоровью Глафиры Львовны, — не
знаю.
Разумеется, что за
всеми этими занятиями
все еще оставалось довольно времени, которое не
знали куда деть, особенно в ненастную осень, в долгие зимние вечера.
Элиза Августовна
знала тысячи похождений и интриг о своих благодетелях (так она называла
всех, у кого жила при детях); повествовала их она с значительными добавлениями и приписывая себе во всяком рассказе главную роль, худшую или лучшую —
все равно.
Не
знаю, отчего мне
все делалось грустнее и грустнее; будто темная туча поднялась из глубины души; мне было так тяжело, что я плакала, горько плакала…
Странное положение Любоньки в доме Негрова вы
знаете; она, от природы одаренная энергией и силой, была оскорбляема со
всех сторон двусмысленным отношением ко
всей семье, положением своей матери, отсутствием всякой деликатности в отце, считавшем, что вина ее рождения падает не на него, а на нее, наконец,
всей дворней, которая, с свойственным лакеям аристократическим направлением, с иронией смотрела на Дуню.
Она пожала ему руку так дружески, так симпатично и скрылась за деревьями. Круциферский остался. Они долго говорили. Круциферский был больше счастлив, нежели вчера несчастлив. Он вспоминал каждое слово ее, носился мечтами бог
знает где, и один образ переплетался со
всеми. Везде она, она… Но мечтам его положил предел казачок Алексея Абрамовича, пришедший звать его к нему. Утром в такое время его ни разу не требовал Негров.
— Есть случаи, в которых принимающие участие помогают, а не читают диссертации. Может быть,
все то, что вы говорите, правда, — я не стану возражать; будущее — дело темное; я
знаю одно: мне теперь два выхода, — куда они ведут, трудно сказать, но третьего нет: или броситься в воду, или быть счастливейшим человеком.
— Что нам до них! — ответил председатель. —
Знаю и очень
знаю,
все повременные издания ныне хвалят Пушкина; читал я и его. Стихи гладенькие, но мысли нет, чувства нет, а для меня, когда здесь нет (он ошибкою показал на правую сторону груди), так одно пустословие.
Очень нужно
знать Pandectes [Пандекты (фр.).] и
все эти Closses!
Делайте, как
знаете, а по-моему, братец, иди по дохтурской части; я тебе библиотеку свою оставлю — большая библиотека, — я ее держал в хорошем порядке и
все новое выписывал; медицинская наука теперь лучше
всех; ну, ведь ближнему будешь полезен, из-за денег тебе лечить стыдно, даром будешь лечить, — а совесть-то спокойна.
— Конечно, поприще врача прекрасно, но я не
знаю, отчего же Владимиру Петровичу не идти по гражданской части, когда
всеми средствами стараются, чтоб образованные молодые люди шли в службу.
Здесь он
узнал свой удельный вес, здесь он встретил горячую симпатию юных друзей и, раскрытый ко
всему прекрасному, стал усердно заниматься науками.
Там-то совершатся его надежды, там-то он разовьет свои проекты, там
узнает действительность — в этом средоточии, из которого выходит
вся новая жизнь России!
— Нет; под конец он что-то по-французски только ввернул. Признаюсь, как я посмотрел на эту выходку, так
знаете, что пришло в голову: вот мы с Осипом Евсеичем будем
все еще так же сидеть наперекоски у четвертого стола, а он переедет вон туда, — он показал на директорскую.
— Видел и я, — у меня глаз-то, правда, и стар, ну, да не совсем, однако, и слеп, — формы не
знает, да кабы не
знал по глупости, по непривычке — не велика беда: когда-нибудь научился бы, а то из ума не
знает; у него из дела выходит роман, а главное-то между палец идет; от кого сообщено, достодолжное ли течение, кому переслать — ему
все равно; это называется по-русски: вершки хватать; а спроси его — он нас, стариков, пожалуй, поучит.
Видали мы таких молодцов, не он первый, не он последний,
все они только на словах выезжают: я-де злоупотребления искореню, а сам не
знает, какие злоупотребления и в чем они…
Его призвал министр и говорил, как нежный отец, так трогательно и так хорошо, что экзекутор, случившийся при этом, прослезился, несмотря на то, что его нелегко было тронуть, что
знали все сторожа, служившие под его начальством, — и это не помогло.
Они учредились просто, скромно, не
знали, как другие живут, и жили по крайнему разумению; они не тянулись за другими, не бросали последние тощие средства свои, чтоб оставить себя в подозрении богатства, они не натягивали двадцать, тридцать ненужных знакомств; словом: часть искусственных вериг, взаимных ланкастерских гонений, называемых общежитием, над которым
все смеются и выше которого никто не смеет стать, миновала домик скромного учителя гимназии; зато сам Семен Иванович Крупов мирился с семейной жизнию, глядя на «милых детей» своих.
А может быть, Семен Иванович, — прибавила она с той насмешливой злобой и даже с тою неделикатностью, которая всегда присуща людям счастливым, — вам уж кажется, что надобно выдержать характер, что если вы теперь признаетесь, что были неправы, то осудите
всю жизнь свою и должны будете с тем вместе
узнать, что поправить ее нельзя.
— Именно. Они шумят потому, что он богат, а дело в том, что он действительно замечательный человек,
все на свете
знает,
все видел, умница такой; избалован немножко, ну,
знаете, матушкин сынок; нужда не воспитывала его по-нашему, жил спустя рукава, а теперь умирает здесь от скуки, хандрит; можете себе представить, каково после Парижа.
— Ты
все лучше
знаешь. А вот этого убийцу Крупова в дом больше не пускай; вот масон-то, мерзавец! Два раза посылала, — ведь я не последняя персона в городе… Отчего? Оттого, что ты не умеешь себя держать, ты себя держишь хуже заседателя; я послала, а он изволит тешиться надо мной; видишь, у прокурорской кухарки на родинах; моя дочь умирает, а он у прокурорской кухарки… Якобинец!
— Ах, батюшка, да он с ума сошел; стану я такие мерзости слушать! Да с чего вы это взяли! У меня в деревне своих баб круглым числом пятьдесят родят ежегодно, да я не
узнаю всех гадостей. — При этом она плюнула.
Крупов подошел к ней, посмотрел, взял руку, покачал головой, сделал два-три вопроса и, —
зная, что без этого его не выпустят, — написал какой-то вздорный рецепт и, прибавивши: «Пуще
всего спокойствие, а то может быть худо», — ушел.
За два дни до обеда начались репетиции и приготовления Вавы; мать наряжала ее с утра до ночи, хотела даже заставить ее явиться в каком-то красном бархатном платье, потому что оно будто бы было ей к лицу, но уступила совету своей кузины, ездившей запросто к губернаторше и которая думала, что она
знает все моды, потому что губернаторша обещала ее взять на будущее лето с собой в Карлсбад.
— Вава, — говорила она, — если бог мне поможет выдать тебя за Бельтова,
все мои молитвы услышаны, я тогда тебе цены не буду
знать; утешь же ты мать свою; ты не бесчувственная какая-нибудь, не каменная; неужели этого не можешь сделать?
— Да человек-то каков? Вам
всё деньги дались, а богатство больше обуза, чем счастие, — заботы да хлопоты; это
все издали кажется хорошо, одна рука в меду, другая в патоке; а посмотрите — богатство только здоровью перевод.
Знаю я Софьи Алексеевны сына; тоже совался в знакомство с Карпом Кондратьевичем; мы, разумеется, приняли учтиво, что ж нам его учить, — ну, а уж на лице написано: преразвращенный! Что за манеры! В дворянском доме держит себя точно в ресторации. Вы видели его?
— Вот, матушка, вдовье положенье; ото
всего терплю, от последнего мальчишки. Что сделаешь — дело женское; если б был покойник жив, что бы я сделала с эдаким негодяем… себя бы не
узнал… Горькая участь, не суди вам бог испытать ее!
— Странный вопрос! Ну, да как для чего, я не
знаю, для чего; ну, жить,
все же лучше жить, нежели умереть; всякое животное имеет любовь к жизни.
Трудно было бы сыскать человека, более не знающего практическую жизнь; он
все, что
знал,
знал из книги, и оттого
знал неверно, романтически, риторически; он свято верил в действительность мира, воспетого Жуковским, и в идеалы, витающие над землей.
Этого рода симпатий нечего ни развивать, ни подавлять; они просто выражают факт братственного развития в двух лицах, где бы и как бы ни встретились эти лица; если они
узнают друг друга, если они поймут родство свое, то каждый пожертвует, если обстоятельства потребуют,
всеми низшими степенями родства в пользу высшего.
— Я учился географии давно, — сказал он, — и не очень долго. А учитель наш, несмотря на
все уважение, которое имею к вам, отличнейший человек; он сам был в России, и, если хотите, я познакомлю вас с ним; он такой философ, мог бы быть бог
знает чем и не хочет, а хочет быть нашим учителем.
Вы, верно,
знаете, что в Москве всякое утро выходит толпа работников, поденщиков и наемных людей на вольное место; одних берут, и они идут работать, другие, долго ждавши, с понурыми головами плетутся домой, а
всего чаще в кабак; точно так и во
всех делах человеческих; кандидатов на
все довольно — занадобится истории, она берет их; нет — их дело, как промаячить жизнь.
Отчего
все это издали так сильно действует на нас, так потрясает — не
знаю, но
знаю, что дай бог Виардо и Рубини, чтоб их слушали всегда с таким биением сердца, с каким я много раз слушал какую-нибудь протяжную и бесконечную песню бурлака, сторожащего ночью барки, — песню унылую, перерываемую плеском воды и ветром, шумящим между прибрежным ивняком.
Ну, имейте же дух признанья, что я прав, скажите, по крайней мере, что вы
все это перечувствовали, передумали, ведь я это
знаю, я видел эти думы на вашем челе, в ваших глазах.
А мне-то видеть его страдания и
знать, что причиною
всего я!
Из семинарии Иван Афанасьевич, сверх приятной мифологической фамилии, вынес то прочное образование, которое обыкновенно сопровождает семинаристов до последнего дня их жизни и кладет на них ту самобытную печать, по которой вы
узнаете бывшего семинариста во
всех нарядах.
Извольте
знать, муж не нынче-завтра повесится или утопится, не
знаю, в воде или вине; она будет в чахотке, за это я вам отвечаю; ребенок останется сиротою на чужих руках, и, в довершение,
весь город трубит о вашей победе.
— Позвольте мне вас теперь спросить: кто вам дал право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему вы
знаете, что я не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду говорить. Что вам от меня надобно
знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю ее! Да, да! Тысячу раз повторяю вам: я люблю
всеми силами души моей эту женщину! Я ее люблю, слышите?
— Да как, чай, вам не
знать, ха, ха, ха! — заметил развязный советник. — Уж вы, молодые люди,
знаете всех хорошеньких.