Неточные совпадения
Дуня безмерно любила малютку
всей простой, безыскусственной
душой.
Алексея Абрамовича она боялась — остальные в доме боялись ее, хотя она никогда никому не сделала вреда; обреченная томному гаремному заключению, она
всю потребность любви,
все требования на жизнь сосредоточила в ребенке; неразвитая, подавленная
душа ее была хороша; она, безответная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорблениями, не могла вынести одного — жестокого обращения Негрова с ребенком, когда тот чуть ему надоедал; она поднимала тогда голос, дрожащий не страхом, а гневом; она презирала в эти минуты Негрова, и Негров, как будто чувствуя свое унизительное положение, осыпал ее бранью и уходил, хлопнув дверью.
Мавра Ильинишна не только не доставляла племяннице никакого рассеяния, но убивала претщательно
все удовольствия и невинные наслаждения, которые она сама находила; она думала, что жизнь молодой девушки только для того и назначена, чтоб читать ей вслух, когда она спит, и ходить за нею остальное время; она хотела поглотить
всю юность ее, высосать
все свежие соки
души ее — в благодарность за воспитание, которого она ей не давала, но которым упрекала ее ежеминутно.
Он учился на казенный счет в Московском университете и, выпущенный лекарем, прежде назначения женился на немке, дочери какого-то провизора; приданое ее, сверх доброй и самоотверженной
души, сверх любви, которую она, по немецкому обычаю, сохранила на
всю жизнь, состояло из нескольких платьев, пропитанных запахом розового масла с ребарбаром.
Не знаю, отчего мне
все делалось грустнее и грустнее; будто темная туча поднялась из глубины
души; мне было так тяжело, что я плакала, горько плакала…
Как женщина сметливая, она поняла, в чем дело, поняла, какого маху она дала, да с тем вместе сообразила, что она и Глафира Львовна столько же в руках Круциферского, сколько он в их, сообразила, что, если ревность Глафиры Львовны раздражит его, он может уличить Элизу Августовну, и если не имеет средства доказать, то
все же бросит недоверие в
душу Алексея Абрамовича.
Бедный Круциферский
все это время лежал на траве; он так искренно, так от
души желал умереть, что будь это во время дамского управления Парок, они бы не вытерпели и перерезали бы его ниточку.
Потом он припоминал опять и опять
все слова,
все взгляды Любоньки в липовой аллее, и на
душе у него становилось широко, торжественно.
У него был только один соперник — инспектор врачебной управы Крупов, и председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова далеко не был так всеобщ, особенно после того, как одна дама губернской аристократии, очень чувствительная и не менее образованная, сказала при многих свидетелях: «Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять сердце женщины, может ли понять нежные чувства
души, когда он мог смотреть на мертвые тела и, может быть, касался до них рукою?» —
Все дамы согласились, что не может, и решили единогласно, что председатель уголовной палаты, не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы нежные, где замешано сердце женщины, не говоря уже о
всех прочих вопросах.
Именно такая натура была у Бельтовой: ни любовь мужа, ни благотворное влияние на него, которое было очевидно, не могли исторгнуть горького начала из
души ее; она боялась людей, была задумчива, дика, сосредоточена в себе, была худа, бледна, недоверчива,
все чего-то боялась, любила плакать и сидела молча целые часы на балконе.
Года через три его опять перевели в гвардию, но он возвратился из Орской крепости, по замечанию знакомых, несколько поврежденным; вышел в отставку, потом уехал в имение, доставшееся ему после разоренного отца, который, кряхтя и ходя в нагольном тулупе, — для одного, впрочем, скругления, — прикупил две тысячи пятьсот
душ окольных крестьян; там новый помещик поссорился со
всеми родными и уехал в чужие края.
Не буду вам теперь рассказывать
всю историю моего героя; события ее очень обыкновенны, но они как-то не совсем обыкновенно отражались в его
душе.
И ей опять становилось невыносимо тяжело, и ряд мрачных картин, переплетенных с светлыми воспоминаниями, тянулся в
душе ее
всю ночь.
Дела, само собою разумеется, и там ему не нашлось; он занимался бессистемно, занимался
всем на свете, удивлял немецких специалистов многосторонностью русского ума; удивлял французов глубокомыслием, и в то время, как немцы и французы делали много, — он ничего, он тратил свое время, стреляя из пистолета в тире, просиживая до поздней ночи у ресторанов и отдаваясь телом,
душою и кошельком какой-нибудь лоретке.
Пришел наконец день испытания; с двенадцати часов Ваву чесали, помадили,
душили; сама Марья Степановна затянула ее, и без того худенькую, корсетом и придала ей вид осы; зато, с премудрой распорядительностью, она умела кой-где подшить ваты — и
все была не вполне довольна: то ей казался ворот слишком высок, то, что у Вавы одно плечо ниже другого; при
всем этом она сердилась, выходила из себя, давала поощрительные толчки горничным, бегала в столовую, учила дочь делать глазки и буфетчика накрывать стол и проч.
Удовлетворения более действительным потребностям
души он искал в любви, и в сильной натуре своей жены он находил
все.
Бельтов был упоен своим счастьем; его дремавшая
душа вдруг воскресла со
всеми своими силами.
Он страдает, глубоко страдает, и нежная дружба женщины могла бы облегчить эти страдания; ее он всегда найдет во мне, он слишком пламенно понимает эту дружбу, он
все пламенно понимает; сверх того, он так не привык к вниманию, к симпатии; он всегда был одинок,
душа его, огорченная, озлобленная, вдруг встрепенулась от голоса сочувствующего.
Я искренно люблю Дмитрия; но иногда
душа требует чего-то другого, чего я не нахожу в нем, — он так кроток, так нежен, что я готова раскрыть ему всякую мечту, всякую детскую мысль, пробегающую по
душе; он
все оценит, он не улыбнется с насмешкой, не оскорбит холодным словом или ученым замечанием, но это не
все: бывают совсем иные требования,
душа ищет силы, отвагу мысли; отчего у Дмитрия нет этой потребности добиваться до истины, мучиться мыслию?
29 мая. Полтора суток прошло поспокойнее, кризис миновал. Но тут-то и надобно беречь.
Все это время я была в каком-то натянутом состоянии, теперь начинаю чувствовать страшную душевную усталь. Хотелось бы много поговорить от
души. Как весело говорить, когда нас умеют верно, глубоко понимать и сочувствовать.
9 июня. Он был
весь вечер у нас и ужасно весел: сыпал остротами, колкостями, хохотал, шумел, но я видела, что
все это натянуто; мне даже казалось, что он выпил много вина, чтоб поддержать себя в этом состоянии. Ему тяжело. Он обманывает себя, он очень невесел. Неужели я, вместо облегчения, принесла новую скорбь в его
душу?
Мы мало говорили… только, прощаясь, он мне сказал: „Я много думал об вас
все это время и… мне очень бы хотелось поговорить, так на
душе много“.
Не могу еще ничего привесть в порядок, в
душе все смутно, как после бури — волны не могут улечься.
Я начинаю себя презирать; да, хуже
всего, непонятнее
всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого
вся жизнь посвящена мне, которого я люблю; и я сознаю себя только несчастной; мне кажется, было бы легче, если б я поняла себя преступной, — о, тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы моими руками его колени, я раскаянием своим загладила бы
все: раскаяние выводит
все пятна на
душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он меня бы простил, и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счастливее.
Ты не найдешь, Дмитрий, примирения в своей
душе; ах, друг мой, я отдала бы
всю кровь мою до последней капли, если б ты мог, хотел понять меня; как тебе было бы хорошо!
И ты, и ты не любишь меня!» И он рвал волосы на голове, кусал губы, и вдруг в его
душе, мягкой и нежной, открылась страшная возможность злобы, ненависти, зависти и потребность отомстить, и в дополнение он нашел силу
все это скрыть.
— Позвольте мне вас теперь спросить: кто вам дал право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему вы знаете, что я не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду говорить. Что вам от меня надобно знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю ее! Да, да! Тысячу раз повторяю вам: я люблю
всеми силами
души моей эту женщину! Я ее люблю, слышите?