Неточные совпадения
Снова поток слез оросил его пылающие щеки. Любонька жала его руку; он облил слезами ее руку и осыпал поцелуями. Она взяла письмо и спрятала
на груди своей. Одушевление его росло, и не знаю, как случилось, но
уста его коснулись ее
уст; первый поцелуй любви — горе тому, кто не испытал его! Любонька, увлеченная, сама запечатлела страстный, долгий, трепещущий поцелуй… Никогда Дмитрий Яковлевич не
был так счастлив; он склонил голову себе
на руку, он плакал… и вдруг… подняв ее, вскрикнул...
Мысль, что она потеряет ребенка, почти беспрестанно вплеталась в мечты ее; она часто с отчаянием смотрела
на спящего младенца и, когда он
был очень покоен, робко подносила трепещущую руку к
устам его.
Как очевидно
было, что
на этого стройного, гибкого отрока с светлым взором жизнь не клала ни одного ярма, что чувство страха не посещало этой груди, что ложь не переходила чрез эти
уста, что он совсем не знал, что ожидает его с летами.
Как свежо, светло
было отроческое лицо это, — шея раскрыта, воротник от рубашки лежал
на плечах, и какая-то невыразимая черта задумчивости пробегала по
устам и взору, — той неопределенной задумчивости, которая предупреждает будущую мощную мысль; «как много выйдет из этого юноши», — сказал бы каждый теоретик, так говорил мсье Жозеф, — а из него вышел праздный турист, который, как за последний якорь, схватился за место по дворянским выборам в NN.
На дворе рассветало; она спала, лицо ее
было покойно; лицо спящего имеет иногда особенную трогательную прелесть, — таково, действительно, в эту минуту
было лицо Любови Александровны, и вдруг улыбка показалась
на устах.
Обе женщины поклонялись сердитому богу моего деда, — богу, который требовал, чтобы к нему приступали со страхом; имя его постоянно
было на устах женщин, — даже ругаясь, они грозили друг другу:
Отца и мать своих любила Синтянина, но ведь они же были и превосходные люди, которых не за что было не любить; да и то по отношению к ним у нее, кажется,
был на устах медок, а на сердце ледок.
Неточные совпадения
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну,
на дне которой метались черти.
Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные. Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикоснулся к нему
устами, как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его — так это горькая уверенность, что не один он погряз, но в лице его погряз и весь Глупов.
Было время, — гремели обличители, — когда глуповцы древних Платонов и Сократов благочестием посрамляли; ныне же не токмо сами Платонами сделались, но даже того горчае, ибо едва ли и Платон хлеб божий не в
уста, а
на пол метал, как нынешняя некая модная затея то делать повелевает".
— Господи, помилуй! прости, помоги! — твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие
на уста ему слова. И он, неверующий человек, повторял эти слова не одними
устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому же ему
было обращаться, как не к Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу и свою любовь?
При этом испуг в открытых, остановившихся
устах,
на глазах слезы — все это в ней
было так мило, что герой наш глядел
на нее несколько минут, не обращая никакого внимания
на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами.
Но из угрюмых
уст слышны
были на сей раз одни однообразно неприятные восклицания: «Ну же, ну, ворона! зевай! зевай!» — и больше ничего.