Неточные совпадения
Под вечер видит он, что драгун верхом въехал на двор; возле конюшни
стояла лошадь, драгун хотел ее взять с собой, но только Платон стремглав бросился к нему, уцепившись
за поводья, сказал: «Лошадь наша, я тебе ее не дам».
А Платон-то, как драгун свалился, схватил его
за ноги и стащил в творило, так его и бросил, бедняжку, а еще он был жив; лошадь его
стоит, ни с места, и бьет ногой землю, словно понимает; наши люди заперли ее в конюшню, должно быть, она там сгорела.
Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния убивает, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу. Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют не верить своему полному рабству. Но тут, сидя на грязном залавке передней с утра до ночи или
стоя с тарелкой
за столом, — нет места сомнению.
Я писал к Нику, несколько озабоченный тем, что он слишком любит Фиеско, что
за «всяким» Фиеско
стоит свой Веринна.
— Что это
за почтенный старец
стоит там в углу? — спрашивал он камердинера.
— Не
стоило бы, кажется, Анна Якимовна, на несколько последних лет менять обычай предков. Я грешу, ем скоромное по множеству болезней; ну, а ты, по твоим летам, слава богу, всю жизнь соблюдала посты, и вдруг… что
за пример для них.
История эта,
за которую и я посидел в карцере,
стоит того, чтоб рассказать ее.
Кольрейфа Николай возвратил через десять лет из Оренбурга, где
стоял его полк. Он его простил
за чахотку так, как
за чахотку произвел Полежаева в офицеры, а Бестужеву дал крест
за смерть. Кольрейф возвратился в Москву и потух на старых руках убитого горем отца.
Запачканный диван
стоял у стены, время было
за полдень, я чувствовал страшную усталость, бросился на диван и уснул мертвым сном. Когда я проснулся, на душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в последнее время неизвестностью об Огареве, теперь черед дошел и до меня, опасность не виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была над головой. Это первое гонение должно было нам служить рукоположением.
В начале зимы его перевезли в Лефортовский гошпиталь; оказалось, что в больнице не было ни одной пустой секретной арестантской комнаты;
за такой безделицей останавливаться не
стоило: нашелся какой-то отгороженный угол без печи, — положили больного в эту южную веранду и поставили к нему часового. Какова была температура зимой в каменном чулане, можно понять из того, что часовой ночью до того изнемог от стужи, что пошел в коридор погреться к печи, прося Сатина не говорить об этом дежурному.
Он сначала сильно намылил голову исправнику
за дорогу, по которой вчера ехал. Исправник
стоял с несколько опущенной, в знак уважения и покорности, головою и ко всему прибавлял, как это встарь делывали слуги: «Слушаю, ваше превосходительство».
— Вам это ни копейки не
стоит, — отвечал доктор, —
за кого я вас принимаю, а дело в том, что я шестой год веду книжку, и ни один человек еще не заплатил в срок, да никто почти и после срока не платил.
— Вы продаете коляску, мне нужно ее, вы богатый человек, вы миллионер,
за это вас все уважают, и я потому пришел свидетельствовать вам мое почтение; как богатый человек, вам ни копейки не
стоит, продадите ли вы коляску или нет, мне же ее очень нужно, а денег у меня мало.
Зависимость моя от него была велика.
Стоило ему написать какой-нибудь вздор министру, меня отослали бы куда-нибудь в Иркутск. Да и зачем писать? Он имел право перевести в какой-нибудь дикий город Кай или Царево-Санчурск без всяких сообщений, без всяких ресурсов. Тюфяев отправил в Глазов одного молодого поляка
за то, что дамы предпочитали танцевать с ним мазурку, а не с его превосходительством.
Мне нравилась наивная девушка, которая
за себя
постоять умела, и не знаю, как это случилось, но ей первой рассказал я о моей любви, ей переводил письма.
Нынешней зимой, в ненастный вечер, я пробирался через улицу под аркаду в Пель-Мель, спасаясь от усилившегося дождя; под фонарем
за аркой
стояла, вероятно ожидая добычи и дрожа от холода, бедно одетая женщина. Черты ее показались мне знакомыми, она взглянула на меня, отвернулась и хотела спрятаться, но я успел узнать ее.
Раз ночью слышу, чья-то рука коснулась меня, открываю глаза. Прасковья Андреевна
стоит передо мной в ночном чепце и кофте, со свечой в руках, она велит послать
за доктором и
за «бабушкой». Я обмер, точно будто эта новость была для меня совсем неожиданна. Так бы, кажется, выпил опиума, повернулся бы на другой бок и проспал бы опасность… но делать было нечего, я оделся дрожащими руками и бросился будить Матвея.
За большим столом, возле которого
стояло несколько кресел, сидел один-одинехонек старик, худой, седой, с зловещим лицом.
Небольшое село из каких-нибудь двадцати или двадцати пяти дворов
стояло в некотором расстоянии от довольно большого господского дома. С одной стороны был расчищенный и обнесенный решеткой полукруглый луг, с другой — вид на запруженную речку для предполагаемой лет
за пятнадцать тому назад мельницы и на покосившуюся, ветхую деревянную церковь, которую ежегодно собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой отец, владевшие этим имением сообща.
На другое утро я
стоял на балконе часов в семь, послышались какие-то голоса, больше и больше, нестройные крики, и вслед
за тем показались мужики, бежавшие стремглав.
Когда моему сыну было лет пять, Галахов привез ему на елку восковую куклу, не меньше его самого ростом. Куклу эту Галахов сам усадил
за столом и ждал действия сюрприза. Когда елка была готова и двери отворились, Саша, удрученный радостью, медленно двигался, бросая влюбленные взгляды на фольгу и свечи, но вдруг он остановился,
постоял,
постоял, покраснел и с ревом бросился назад.
У него бездна маленьких предрассудков, крошечных религий —
за них он
стоит с запальчивостью Дон-Кихота, с упрямством раскольника.
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим «другом и учителем», называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко
стоял на поле, когда все спало около него, и, указывая просыпавшимся путь, указал его тому рвавшемуся на бой
за родину молодому воину, из которого вышел вождь народа итальянского; в то время, как, окруженный друзьями, он смотрел на плакавшего бедняка-изгнанника, повторявшего свое «ныне отпущаеши», и сам чуть не плакал — в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни стало, от неловкого гостя и, несмотря на то, что в заговоре участвовали люди, состарившиеся в дипломациях и интригах, поседевшие и падшие на ноги в каверзах и лицемерии, они сыграли свою игру вовсе не хуже честного лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу
за Old Port.
Неточные совпадения
А вы —
стоять на крыльце, и ни с места! И никого не впускать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного из них впустите, то… Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, а хоть и не с просьбою, да похож на такого человека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо и толкайте! так его! хорошенько! (Показывает ногою.)Слышите? Чш… чш… (Уходит на цыпочках вслед
за квартальными.)
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится.
Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Ну вот видишь, дура, ну вот видишь: из-за тебя, этакой дряни, гость изволил
стоять на коленях; а ты вдруг вбежала как сумасшедшая. Ну вот, право,
стоит, чтобы я нарочно отказала: ты недостойна такого счастия.
Мужик я пьяный, ветреный, // В амбаре крысы с голоду // Подохли, дом пустехонек, // А не взял бы, свидетель Бог, // Я
за такую каторгу // И тысячи рублей, // Когда б не знал доподлинно, // Что я перед последышем //
Стою… что он куражится // По воле по моей…»