Авигдора, этого О'Коннеля Пальоне (так называется сухая река, текущая в Ницце), посадили в тюрьму,
ночью ходили патрули, и народ ходил, те и другие пели песни, и притом одни и те же, — вот и все. Нужно ли говорить, что ни я, ни кто другой из иностранцев не участвовал в этом семейном деле тарифов и таможен. Тем не менее интендант указал на несколько человек из рефюжье как на зачинщиков, и в том числе на меня. Министерство, желая показать пример целебной строгости, велело меня прогнать вместе с другими.
Неточные совпадения
Прошло несколько месяцев; вдруг разнесся в аудитории слух, что схвачено
ночью несколько человек студентов — называли Костенецкого, Кольрейфа, Антоновича и других; мы их знали коротко, — все они были превосходные юноши.
Но рядом с его светлой, веселой комнатой, обитой красными обоями с золотыми полосками, в которой не
проходил дым сигар, запах жженки и других… я хотел сказать — яств и питий, но остановился, потому что из съестных припасов, кроме сыру, редко что было, — итак, рядом с ультрастуденческим приютом Огарева, где мы спорили целые
ночи напролет, а иногда целые
ночи кутили, делался у нас больше и больше любимым другой дом, в котором мы чуть ли не впервые научились уважать семейную жизнь.
И вот в одну
ночь, часа в три, ректор будит Полежаева, велит одеться в мундир и
сойти в правление. Там его ждет попечитель. Осмотрев, все ли пуговицы на его мундире и нет ли лишних, он без всякого объяснения пригласил Полежаева в свою карету и увез.
…Неизвестность и бездействие убивали меня. Почти никого из друзей не было в городе, узнать решительно нельзя было ничего. Казалось, полиция забыла или обошла меня. Очень, очень было скучно. Но когда все небо заволокло серыми тучами и длинная
ночь ссылки и тюрьмы приближалась, светлый луч
сошел на меня.
Это было время наибольшего страха от зажигательства; действительно, не
проходило дня, чтоб я не слышал трех-четырех раз сигнального колокольчика; из окна я видел всякую
ночь два-три зарева.
— Отчего же — можно! Только французское посольство запретит
ходить в ваш ресторан французам, а они у вас с утра до
ночи.
Возьмет он руку, к сердцу жмет, // Из глубины души вздохнет, // Ни слова вольного, и так вся
ночь проходит, // Рука с рукой, и глаз с меня не сводит. — // Смеешься! можно ли! чем повод подала // Тебе я к хохоту такому!
— Да, да, — совсем с ума сошел. Живет, из милости, на Земляном валу, у скорняка.
Ночами ходит по улицам, бормочет: «Умри, душа моя, с филистимлянами!» Самсоном изображает себя. Ну, прощайте, некогда мне, на беседу приглашен, прощайте!
Ночь прошла, и кровяные зори // Возвещают бедствие с утра. // Туча надвигается от моря // На четыре княжеских шатра. // Чтоб четыре солнца не сверкали, // Освещая Игореву рать, // Быть сегодня грому на Каяле, // Лить дождю и стрелами хлестать! // Уж трепещут синие зарницы, // Вспыхивают молнии кругом. // Вот где копьям русским преломиться, // Вот где саблям острым притупиться, // Загремев о вражеский шелом!
Неточные совпадения
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три
ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то что лошади не были подкованы, и там узнать наверно, почем
ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может быть, втридешева.
«Как по вольной волюшке — // По зелену морю, //
Ходят все кораблики // Белопарусники. // Промеж тех корабликов // Моя лодочка, // Лодка неснащеная, // Двухвесельная. // Буря ль разыграется — // Старые кораблики // Приподымут крылышки, // По морю размечутся. // Стану морю кланяться // Я низехонько: // «Уж не тронь ты, злое море, // Мою лодочку: // Везет моя лодочка // Вещи драгоценные, // Правит ею в темну
ночь // Буйная головушка».
— Ага, — сказал грубый голос, — попался!.. будешь у меня к княжнам
ходить ночью!..
Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути
пройти пятнадцать верст, то и эту
ночь сон не сомкнул бы глаз моих.
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты
ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я
ходив?.. никуды не
ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.