Неточные совпадения
Он получил порядочное образование
на французский манер, был очень начитан, — и проводил время в разврате и праздной пустоте до самой
смерти.
Я с удивлением присутствовал при
смерти двух или трех из слуг моего отца: вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их жизнь, о том, что
на их совести вовсе не было больших грехов, а если кой-что случилось, так уже покончено
на духу с «батюшкой».
Я смотрел
на старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде
смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни ли безумные и достигают святости?
На другой день вечером был у нас жандармский генерал граф Комаровский; он рассказывал о каре
на Исаакиевской площади, о конногвардейской атаке, о
смерти графа Милорадовича.
Возвращаясь мимо церкви и кладбища, мы встретили какое-то уродливое существо, тащившееся почти
на четвереньках; оно мне показывало что-то; я подошел — это была горбатая и разбитая параличом полуюродивая старуха, жившая подаянием и работавшая в огороде прежнего священника; ей было тогда уже лет около семидесяти, и ее-то именно
смерть и обошла.
С тех пор я не мог
на него равнодушно смотреть до самой его
смерти в 1845 году.
Тогда только оценил я все безотрадное этой жизни; с сокрушенным сердцем смотрел я
на грустный смысл этого одинокого, оставленного существования, потухавшего
на сухом, жестком каменистом пустыре, который он сам создал возле себя, но который изменить было не в его воле; он знал это, видел приближающуюся
смерть и, переламывая слабость и дряхлость, ревниво и упорно выдерживал себя. Мне бывало ужасно жаль старика, но делать было нечего — он был неприступен.
После
смерти отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил наполовину тяжелый оброк, положенный отцом
на крестьян, простил недоимки и даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им старик, отдавая дворовых в солдаты.
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся с моим отцом после
смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы
на покупку земли. Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники». Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Десять лет перед своей
смертью Вадим женился
на моей кузине, и я был шафером
на свадьбе.
За месяц до его
смерти я с ужасом стал примечать, что умственные способности его тухнут, слабеют, точно догорающие свечи, в комнате становилось темнее, смутнее. Он вскоре стал с трудом и усилием приискивать слово для нескладной речи, останавливался
на внешних созвучиях, потом он почти и не говорил, а только заботливо спрашивал свои лекарства и не пора ли принять.
Кольрейфа Николай возвратил через десять лет из Оренбурга, где стоял его полк. Он его простил за чахотку так, как за чахотку произвел Полежаева в офицеры, а Бестужеву дал крест за
смерть. Кольрейф возвратился в Москву и потух
на старых руках убитого горем отца.
Добрые люди поняли, что очистительное крещение плоти есть отходная христианства; религия жизни шла
на смену религии
смерти, религия красоты —
на смену религии бичевания и худобы от поста и молитвы.
Через два года Уткин умер в каземате. Соколовского выпустили полумертвого
на Кавказ, он умер в Пятигорске. Какой-то остаток стыда и совести заставил правительство после
смерти двоих перевести третьего в Пермь. Ибаев умер по-своему: он сделался мистиком.
Офицер согласился, но,
на беду полковника, наследники, прочитавши в приказах о
смерти родственника, ни за что не хотели его признавать живым и, безутешные от потери, настойчиво требовали ввода во владение.
В 1846, в начале зимы, я был в последний раз в Петербурге и видел Витберга. Он совершенно гибнул, даже его прежний гнев против его врагов, который я так любил, стал потухать; надежд у него не было больше, он ничего не делал, чтоб выйти из своего положения, ровное отчаяние докончило его, существование сломилось
на всех составах. Он ждал
смерти.
Она окончила воспитание моего отца и его братьев; после
смерти их родителей она заведовала их именьем до совершеннолетия, она отправила их в гвардию
на службу, она выдала замуж их сестер.
Она не простилась ни с телом мужа, ни с телом дочери, она их не видала после
смерти и не была
на похоронах.
Со всем тем княгиня, в сущности, после
смерти мужа и дочерей скучала и бывала рада, когда старая француженка, бывшая гувернанткой при ее дочерях, приезжала к ней погостить недели
на две или когда ее племянница из Корчевы навещала ее. Но все это было мимоходом, изредка, а скучное с глазу
на глаз с компаньонкой не наполняло промежутков.
Глядя
на бледный цвет лица,
на большие глаза, окаймленные темной полоской, двенадцатилетней девочки,
на ее томную усталь и вечную грусть, многим казалось, что это одна из предназначенных, ранних жертв чахотки, жертв, с детства отмеченных перстом
смерти, особым знамением красоты и преждевременной думы. «Может, — говорит она, — я и не вынесла бы этой борьбы, если б я не была спасена нашей встречей».
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни, запятнанной крепостным состоянием, —
смертью ты вышла
на волю! И ты еще была несравненно счастливее других: в суровом плену княгининого дома ты встретила друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ, явившийся в ее детстве!
«Изувеченный» — это тот поэт, который написал пасквиль
на Сикста V и выдал себя, когда папа дал слово не казнить виновного
смертью.
Весть о ее
смерти тяжко падает
на него, он сделался мрачен, задумчив и, наконец, сошел с ума.
Это измученно-восторженное лицо, эту радость, летающую вместе с началом
смерти около юного чела родильницы, я узнал потом в Фан-Дейковой мадонне в римской галерее Корсини. Младенец только что родился, его подносят к матери; изнеможенная, без кровинки в лице, слабая и томная, она улыбнулась и остановила
на малютке взгляд усталый и исполненный бесконечной любви.
Вместо того, чтоб ненавидеть
смерть, она, лишившись своих малюток, возненавидела жизнь. Это-то и надобно для христианства, для этой полной апотеозы
смерти — пренебрежение земли, пренебрежение тела не имеет другого смысла. Итак, гонение
на все жизненное, реалистическое,
на наслаждение,
на здоровье,
на веселость
на привольное чувство существования. И Лариса Дмитриевна дошла до того, что не любила ни Гете, ни Пушкина.
Старик прослыл у духоборцев святым; со всех концов России ходили духоборцы
на поклонение к нему, ценою золота покупали они к нему доступ. Старик сидел в своей келье, одетый весь в белом, — его друзья обили полотном стены и потолок. После его
смерти они выпросили дозволение схоронить его тело с родными и торжественно пронесли его
на руках от Владимира до Новгородской губернии. Одни духоборцы знают, где он схоронен; они уверены, что он при жизни имел уже дар делать чудеса и что его тело нетленно.
Роясь в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до
смерти, попалась под суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой, основавшей, между прочим, свое решение
на том, что третья горничная не умерла. Женщина эта выдумывала удивительнейшие наказания — била утюгом, сучковатыми палками, вальком.
Но виновный был нужен для мести нежного старика, он бросил дела всей империи и прискакал в Грузино. Середь пыток и крови, середь стона и предсмертных криков Аракчеев, повязанный окровавленным платком, снятым с трупа наложницы, писал к Александру чувствительные письма, и Александр отвечал ему: «Приезжай отдохнуть
на груди твоего друга от твоего несчастия». Должно быть, баронет Виллие был прав, что у императора перед
смертью вода разлилась в мозгу.
Страшно мне и больно думать, что впоследствии мы надолго расходились с Грановским в теоретических убеждениях. А они для нас не составляли постороннее, а истинную основу жизни. Но я тороплюсь вперед заявить, что если время доказало, что мы могли розно понимать, могли не понимать друг друга и огорчать, то еще больше времени доказало вдвое, что мы не могли ни разойтись, ни сделаться чужими, что
на это и самая
смерть была бессильна.
…Вчера пришло известие о
смерти Галахова, а
на днях разнесся слух и о твоей
смерти… Когда мне сказали это, я готов был хохотать от всей души. А впрочем, почему же и не умереть тебе? Ведь это не было бы глупее остального».
Друзья его были
на каторжной работе; он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец втроем с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, после
смерти обоих, два небольших пятна
на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли голову!
Подавленность всех других сфер человеческой деятельности бросала образованную часть общества в книжный мир, и в нем одном действительно совершался, глухо и полусловами, протест против николаевского гнета, тот протест, который мы услышали открытее и громче
на другой день после его
смерти.
Мы знаем, как природа распоряжается с личностями: после, прежде, без жертв,
на грудах трупов — ей все равно, она продолжает свое или так продолжает, что попало — десятки тысяч лет наносит какой-нибудь коралловый риф, всякую весну покидая
смерти забежавшие ряды. Полипы умирают, не подозревая, что они служили прогрессу рифа.
…Три года тому назад я сидел у изголовья больной и видел, как
смерть стягивала ее безжалостно шаг за шагом в могилу. Эта жизнь была все мое достояние. Мгла стлалась около меня, я дичал в тупом отчаянии, но не тешил себя надеждами, не предал своей горести ни
на минуту одуряющей мысли о свидании за гробом.
Другой, из видов предупредительной осторожности, требовал новых обеспечений, чтоб в случае моей
смерти воспитание и содержание моих детей не пало
на бедную коммуну.
— Говорите о финансах, но не говорите о нравственности, я могу принять это за личность, я вам уже сказал это в комитете. Если же вы будете продолжать, я… я не вызову вас
на дуэль (Тьер улыбнулся). Нет, мне мало вашей
смерти, этим ничего не докажешь. Я предложу вам другой бой. Здесь, с этой трибуны, я расскажу всю мою жизнь, факт за фактом, каждый может мне напомнить, если я что-нибудь забуду или пропущу. И потом пусть расскажет свою жизнь мой противник!
С Февральской революции Прудон предсказывал то, к чему Франция пришла;
на тысячу ладов повторял он: «Берегитесь, не шутите, это не Катилина у ворот ваших, а
смерть».
«Свободная» личность у него часовой и работник без выслуги, она несет службу и должна стоять
на карауле до смены
смертью, она должна морить в себе все лично-страстное, все внешнее долгу, потому что она — не она, ее смысл, ее сущность вне ее, она — орган справедливости, она предназначена, как дева Мария, носить в мучениях идею и водворить ее
на свет для спасения государства.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший
на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим,
на земле // Пред вами с
смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив //
На ваш отчаянный призыв?
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает
смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, //
На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял
на утренней заре, // Потух огонь
на алтаре!..
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при
смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас
на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, //
На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж
на столе, // Как дань, готовую земле.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки,
смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело
на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло
на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Я не могу здесь больше оставаться: мне
смерть глядеть
на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!