Неточные совпадения
Три тетрадки были написаны… потом прошедшее потонуло
в свете
настоящего.
Когда пьеса кончилась,
настоящий Самойлов взошел
в ложу директора и просил позволения сказать несколько слов своему двойнику.
Между тем лошади были заложены;
в передней и
в сенях собирались охотники до придворных встреч и проводов: лакеи, оканчивающие жизнь на хлебе и чистом воздухе, старухи, бывшие смазливыми горничными лет тридцать тому назад, — вся эта саранча господских домов, поедающая крестьянский труд без собственной вины, как
настоящая саранча.
Он знал математику включительно до конических сечений, то есть ровно столько, сколько было нужно для приготовления гимназистов к университету;
настоящий философ, он никогда не полюбопытствовал заглянуть
в «университетские части» математики.
«Князь Дмитрий Голицын, — сказал как-то лорд Дюрам, —
настоящий виг, виг
в душе».
Этот Промифей, воспетый не Глинкою, а самим Пушкиным
в послании к Лукуллу, был министр народного просвещения С. С. (еще не граф) Уваров, Он удивлял нас своим многоязычием и разнообразием всякой всячины, которую знал;
настоящий сиделец за прилавком просвещения, он берег
в памяти образчики всех наук, их казовые концы или, лучше, начала.
Тюфяев был
настоящий царский слуга, его оценили, но мало.
В нем византийское рабство необыкновенно хорошо соединялось с канцелярским порядком. Уничтожение себя, отречение от воли и мысли перед властью шло неразрывно с суровым гнетом подчиненных. Он бы мог быть статский Клейнмихель, его «усердие» точно так же превозмогло бы все, и он точно так же штукатурил бы стены человеческими трупами, сушил бы дворец людскими легкими, а молодых людей инженерного корпуса сек бы еще больнее за то, что они не доносчики.
…Вятские мужики вообще не очень выносливы. Зато их и считают чиновники ябедниками и беспокойными.
Настоящий клад для земской полиции это вотяки, мордва, чуваши; народ жалкий, робкий, бездарный. Исправники дают двойной окуп губернаторам за назначение их
в уезды, населенные финнами.
Мало-помалу слезы ее становились реже, улыбка светилась по временам из-за них; отчаянье ее превращалось
в томную грусть; скоро ей сделалось страшно за прошедшее, она боролась с собой и отстаивала его против
настоящего из сердечного point d'honneur'a, [собственного понятия о чести (фр.).] как воин отстаивает знамя, понимая, что сражение потеряно.
Тюфяев, видя беспомощное состояние вдовы, молодой, красивой собой и брошенной без всякой опоры
в дальнем, ей чуждом городе, как
настоящий «отец губернии», обратил на нее самую нежную заботливость.
Как же мне было признаться, как сказать Р.
в январе, что я ошибся
в августе, говоря ей о своей любви. Как она могла поверить
в истину моего рассказа — новая любовь была бы понятнее, измена — проще. Как мог дальний образ отсутствующей вступить
в борьбу с
настоящим, как могла струя другой любви пройти через этот горн и выйти больше сознанной и сильной — все это я сам не понимал, а чувствовал, что все это правда.
Потом взошла нянюшка, говоря, что пора, и я встал, не возражая, и она меня не останавливала… такая полнота была
в душе. Больше, меньше, короче, дольше, еще — все это исчезало перед полнотой
настоящего…
Настоящий Гегель был тот скромный профессор
в Иене, друг Гельдерлина, который спас под полой свою «Феноменологию», когда Наполеон входил
в город; тогда его философия не вела ни к индийскому квиетизму, ни к оправданию существующих гражданских форм, ни к прусскому христианству; тогда он не читал своих лекций о философии религии, а писал гениальные вещи, вроде статьи «О палаче и о смертной казни», напечатанной
в Розенкранцевой биографии.
Этого я не мог вынести, и отчаянный бой закипел между нами. Размолвка наша действовала на других; круг распадался на два стана. Бакунин хотел примирить, объяснить, заговорить, но
настоящего мира не было. Белинский, раздраженный и недовольный, уехал
в Петербург и оттуда дал по нас последний яростный залп
в статье, которую так и назвал «Бородинской годовщиной».
«Я еще не опомнился от первого удара, — писал Грановский вскоре после кончины Станкевича, —
настоящее горе еще не трогало меня: боюсь его впереди. Теперь все еще не верю
в возможность потери — только иногда сжимается сердце. Он унес с собой что-то необходимое для моей жизни. Никому на свете не был я так много обязан. Его влияние на нас было бесконечно и благотворно».
Заключение первого курса было для него
настоящей овацией, вещью, не слыханной
в Московском университете.
Правда, Шишков бредил уже и тогда о восстановлении старого слога, но влияние его было ограничено. Что же касается до
настоящего народного слога, его знал один офранцуженный граф Ростопчин
в своих прокламациях и воззваниях.
Разумеется, такой голос должен был вызвать против себя оппозицию, или он был бы совершенно прав, говоря, что прошедшее России пусто,
настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет, что это «пробел разумения, грозный урок, данный народам, — до чего отчуждение и рабство могут довести». Это было покаяние и обвинение; знать вперед, чем примириться, — не дело раскаяния, не дело протеста, или сознание
в вине — шутка и искупление — неискренно.
В протестантской Германии образовалась тогда католическая партия, Шлегель и Лео меняли веру, старый Ян и другие бредили о каком-то народном и демократическом католицизме. Люди спасались от
настоящего в средние века,
в мистицизм, — читали Эккартсгаузена, занимались магнетизмом и чудесами князя Гогенлоэ; Гюго, враг католицизма, столько же помогал его восстановлению, как тогдашний Ламенне, ужасавшийся бездушному индифферентизму своего века.
Оттого у Петра Васильевича и не было, как у его брата, рядом с православием и славянизмом, стремления к какой-то гуманно-религиозной философии,
в которую разрешалось его неверие к
настоящему.
Поневоле приходилось, как Онегину, завидовать параличу тульского заседателя, уехать
в Персию, как Печорин Лермонтова, идти
в католики, как
настоящий Печерин, или броситься
в отчаянное православие,
в неистовый славянизм, если нет желания пить запоем, сечь мужиков или играть
в карты.
Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем ее, а судим à livre ouvert, [Здесь: с первого взгляда (фр.).] по книжкам и картинкам, так, как дети судят по «Orbis pictus» о
настоящем мире, воображая, что все женщины на Сандвичевых островах держат руки над головой с какими-то бубнами и что где есть голый негр, там непременно,
в пяти шагах от него, стоит лев с растрепанной гривой или тигр с злыми глазами.
Старик нотариус прочел мне несколько тетрадей, акт о прочтении их, mainlevee, [снятие запрещения (фр.).] потом
настоящий акт — из всего составилась целая книга in folio. [
в лист (лат.).]
А чтоб сказанный сударь Герцен не отозвался неведением (n'en pretende cause d'ignorance — каков язык!), мы ему оставили эту копию сказанного решения
в начале сего
настоящего нашего протокола объявления — nous lui avons laissé cette copie tant du dit arrêté en tête de cette présente de notre procès-verbal de notification».
Настоящей английской аристократии, разумеется, и
в голову не приходило изгонять Гарибальди; напротив, она хотела утянуть его
в себя, закрыть его от народа золотым облаком, как закрывалась волоокая Гера, забавляясь с Зевсом.
Неточные совпадения
С козою с барабанщицей // И не с простой шарманкою, // А с
настоящей музыкой // Смотрели тут они. // Комедия не мудрая, // Однако и не глупая, // Хожалому, квартальному // Не
в бровь, а прямо
в глаз! // Шалаш полным-полнехонек. // Народ орешки щелкает, // А то два-три крестьянина // Словечком перекинутся — // Гляди, явилась водочка: // Посмотрят да попьют! // Хохочут, утешаются // И часто
в речь Петрушкину // Вставляют слово меткое, // Какого не придумаешь, // Хоть проглоти перо!
Стрельцы
в то время хотя уж не были
настоящими, допетровскими стрельцами, однако кой-что еще помнили.
Таким образом оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на"песце"была доведена
в нем почти до исступления. Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось и наполнило вселенную пылью и мусором. И так думал и этак, но
настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на том, что буквально пошел по стопам своего знаменитого предшественника.
Груди захлестывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при воспоминании о бесславном идиоте, который, с топором
в руке, пришел неведомо отколь и с неисповедимою наглостью изрек смертный приговор прошедшему,
настоящему и будущему…
В Глупове,
в сию счастливую годину, не токмо хозяин, но и всякий наймит ел хлеб
настоящий, а не
в редкость бывали и шти с приварком".