Неточные совпадения
За ссоры с архиереями он
был отставлен, за пощечину, которую хотел дать или дал на официальном
обеде у генерал-губернатора какому-то господину, ему
был воспрещен въезд в Петербург.
Он никогда не бывал дома. Он заезжал в день две четверки здоровых лошадей: одну утром, одну после
обеда. Сверх сената, который он никогда не забывал, опекунского совета, в котором бывал два раза в неделю, сверх больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему
было некогда, он всегда
был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах по миру оберток и переплетов.
Зато он до семидесяти пяти лет
был здоров, как молодой человек, являлся на всех больших балах и
обедах, на всех торжественных собраниях и годовых актах — все равно каких: агрономических или медицинских, страхового от огня общества или общества естествоиспытателей… да, сверх того, зато же, может, сохранил до старости долю человеческого сердца и некоторую теплоту.
Вслед за тем тот же лакей Сенатора, большой охотник до политических новостей и которому
было где их собирать по всем передним сенаторов и присутственных мест, по которым он ездил с утра до ночи, не имея выгоды лошадей, которые менялись после
обеда, сообщил мне, что в Петербурге
был бунт и что по Галерной стреляли «в пушки».
Год тому назад гусар обедал у них и после
обеда играл с ней в волан, — его-то волан и
был отмечен.
В одном-то из них дозволялось жить бесприютному Карлу Ивановичу с условием ворот после десяти часов вечера не отпирать, — условие легкое, потому что они никогда и не запирались; дрова покупать, а не брать из домашнего запаса (он их действительно покупал у нашего кучера) и состоять при моем отце в должности чиновника особых поручений, то
есть приходить поутру с вопросом, нет ли каких приказаний, являться к
обеду и приходить вечером, когда никого не
было, занимать повествованиями и новостями.
Камердинер, с своей стороны, не вынес бы такой жизни, если б не имел своего развлечения: он по большей части к
обеду был несколько навеселе.
Обедали мы в четвертом часу.
Обед длился долго и
был очень скучен. Спиридон
был отличный повар; но, с одной стороны, экономия моего отца, а с другой — его собственная делали
обед довольно тощим, несмотря на то что блюд
было много. Возле моего отца стоял красный глиняный таз, в который он сам клал разные куски для собак; сверх того, он их кормил с своей вилки, что ужасно оскорбляло прислугу и, следовательно, меня. Почему? Трудно сказать…
Изредка давались семейные
обеды, на которых бывал Сенатор, Голохвастовы и прочие, и эти
обеды давались не из удовольствия и неспроста, а
были основаны на глубоких экономико-политических соображениях. Так, 20 февраля, в день Льва Катанского, то
есть в именины Сенатора,
обед был у нас, а 24 июня, то
есть в Иванов день, — у Сенатора, что, сверх морального примера братской любви, избавляло того и другого от гораздо большего
обеда у себя.
Затем
были разные habitués; тут являлся ех officio [по обязанности (лат.).] Карл Иванович Зонненберг, который, хвативши дома перед самым
обедом рюмку водки и закусивши ревельской килькой, отказывался от крошечной рюмочки какой-то особенно настоянной водки; иногда приезжал последний французский учитель мой, старик-скряга, с дерзкой рожей и сплетник. Monsieur Thirie так часто ошибался, наливая вино в стакан, вместо пива, и
выпивая его в извинение, что отец мой впоследствии говорил ему...
Но настоящие souffre-douleur'ы [козлы отпущения (фр.).]
обеда были разные старухи, убогие и кочующие приживалки княгини М. А. Хованской (сестры моего отца).
Для служащих
были особые курсы после
обеда, чрезвычайно ограниченные и дававшие право на так называемые «комитетские экзамены». Все лентяи с деньгами, баричи, ничему не учившиеся, все, что не хотело служить в военной службе и торопилось получить чин асессора, держало комитетские экзамены; это
было нечто вроде золотых приисков, уступленных старым профессорам, дававшим privatissime [самым частным образом (лат.).] по двадцати рублей за урок.
О сыне носились странные слухи: говорили, что он
был нелюдим, ни с кем не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за микроскопом, читал даже за
обедом и ненавидел женское общество. Об нем сказано в «Горе от ума...
По дороге я остановился в Перхушкове, там, где мы столько раз останавливались; Химик меня ожидал и даже приготовил
обед и две бутылки шампанского. Он через четыре или пять лет
был неизменно тот же, только немного постарел. Перед
обедом он спросил меня совершенно серьезно...
Когда они все бывали в сборе в Москве и садились за свой простой
обед, старушка
была вне себя от радости, ходила около стола, хлопотала и, вдруг останавливаясь, смотрела на свою молодежь с такою гордостью, с таким счастием и потом поднимала на меня глаза, как будто спрашивая: «Не правда ли, как они хороши?» Как в эти минуты мне хотелось броситься ей на шею, поцеловать ее руку. И к тому же они действительно все
были даже наружно очень красивы.
Она
была счастлива тогда… Зачем она не умерла за одним из этих
обедов?
В Англии артистический период заменен пароксизмом милых оригинальностей и эксцентрических любезностей, то
есть безумных проделок, нелепых трат, тяжелых шалостей, увесистого, но тщательно скрытого разврата, бесплодных поездок в Калабрию или Квито, на юг, на север — по дороге лошади, собаки, скачки, глупые
обеды, а тут и жена с неимоверным количеством румяных и дебелых baby, [детей (англ.).] обороты, «Times», парламент и придавливающий к земле ольдпорт. [старый портвейн (от англ. old port).]
Посмотрев Миньону и решившись еще раз прийти ее посмотреть вечером, мы отправились обедать к «Яру». У меня
был золотой, и у Огарева около того же. Мы тогда еще
были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали ouka au shampagne, [уху на шампанском (фр.).] бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи, в силу чего мы встали из-за
обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные и отправились опять смотреть Миньону.
Обед был большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского, брата жены Орлова. Раевский
был тоже в опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь сделать.
И когда мне приходило в голову, что после
обеда опять следует идти и завтра опять, мною подчас овладевало бешенство и отчаяние, и я
пил вино и водку для утешения.
Обед для него
была вещь не шуточная.
Один закоснелый сармат, старик, уланский офицер при Понятовском, делавший часть наполеоновских походов, получил в 1837 году дозволение возвратиться в свои литовские поместья. Накануне отъезда старик позвал меня и несколько поляков отобедать. После
обеда мой кавалерист подошел ко мне с бокалом, обнял меня и с военным простодушием сказал мне на ухо: «Да зачем же вы, русский?!» Я не отвечал ни слова, но замечание это сильно запало мне в грудь. Я понял, что этому поколению нельзя
было освободить Польшу.
…Приглашения Тюфяева на его жирные, сибирские
обеды были для меня истинным наказанием. Столовая его
была та же канцелярия, но в другой форме, менее грязной, но более пошлой, потому что она имела вид доброй воли, а не насилия.
Через несколько месяцев он
был мною недоволен, через несколько других он меня ненавидел, и я не только не ходил на его
обеды, но вовсе перестал к нему ходить. Проезд наследника спас меня от его преследований, как мы увидим после.
Тут он снова очутился в своей среде. Чиновники и откупщики, заводчики и чиновники — раздолье, да и только. Все трепетало его, все вставало перед ним, все
поило его, все давало ему
обеды, все глядело в глаза; на свадьбах и именинах первый тост предлагали «за здравие его превосходительства!».
Княгиня удивлялась потом, как сильно действует на князя Федора Сергеевича крошечная рюмка водки, которую он
пил официально перед
обедом, и оставляла его покойно играть целое утро с дроздами, соловьями и канарейками, кричавшими наперерыв во все птичье горло; он обучал одних органчиком, других собственным свистом; он сам ездил ранехонько в Охотный ряд менять птиц, продавать, прикупать; он
был артистически доволен, когда случалось (да и то по его мнению), что он надул купца… и так продолжал свою полезную жизнь до тех пор, пока раз поутру, посвиставши своим канарейкам, он упал навзничь и через два часа умер.
Утром я писал письма, когда я кончил, мы сели обедать. Я не
ел, мы молчали, мне
было невыносимо тяжело, — это
было часу в пятом, в семь должны
были прийти лошади. Завтра после
обеда он
будет в Москве, а я… — и с каждой минутой пульс у меня бился сильнее.
Обед был для нас бесконечным источником смеха, иногда молоко подавалось сначала, это значило суп; иногда после всего, вместо десерта.
Ротшильд не делает нищего-ирландца свидетелем своего лукулловского
обеда, он его не посылает наливать двадцати человекам Clos de Vougeot с подразумеваемым замечанием, что если он нальет себе, то его прогонят как вора. Наконец, ирландец тем уже счастливее комнатного раба, что он не знает, какие
есть мягкие кровати и пахучие вины.
Не сердитесь за эти строки вздору, я не
буду продолжать их; они почти невольно сорвались с пера, когда мне представились наши московские
обеды; на минуту я забыл и невозможность записывать шутки, и то, что очерки эти живы только для меня да для немногих, очень немногих оставшихся. Мне бывает страшно, когда я считаю — давно ли перед всеми
было так много, так много дороги!..
Ему, стало
быть, не трудно
было разжалобить наших славян судьбою страждущей и православной братии в Далмации и Кроации; огромная подписка
была сделана в несколько дней, и, сверх того, Гаю
был дан
обед во имя всех сербских и русняцких симпатий.
За
обедом один из нежнейших по голосу и по занятиям славянофилов, человек красного православия, разгоряченный, вероятно, тостами за черногорского владыку, за разных великих босняков, чехов и словаков, импровизировал стихи, в которых
было следующее, не вовсе христианское выражение.
У нас все в голове времена вечеров барона Гольбаха и первого представления «Фигаро», когда вся аристократия Парижа стояла дни целые, делая хвост, и модные дамы без
обеда ели сухие бриошки, чтоб добиться места и увидать революционную пьесу, которую через месяц
будут давать в Версале (граф Прованский, то
есть будущий Людовик XVIII, в роли Фигаро, Мария-Антуанетта — в роли Сусанны!).
В этом населении братьев и сестер, коротких знакомых и родных, где все
были заняты розно, срочно, общий
обед вечером
было трудно устроить.
…Гарибальди вспомнил разные подробности о 1854 годе, когда он
был в Лондоне, как он ночевал у меня, опоздавши в Indian Docks; я напомнил ему, как он в этот день пошел гулять с моим сыном и сделал для меня его фотографию у Кальдези, об
обеде у американского консула с Бюхананом, который некогда наделал бездну шума и, в сущности, не имел смысла. [В ненапечатанной части «
Былого и дум»
обед этот рассказан. (Прим. А. И. Герцена.)]