Неточные совпадения
Мы не знали всей силы того, с чем вступали
в бой, но бой приняли. Сила сломила
в нас многое, но не она нас сокрушила, и ей мы не сдались несмотря на все ее
удары. Рубцы, полученные от нее, почетны, — свихнутая нога Иакова
была знамением того, что он боролся ночью с богом.
Спустя несколько месяцев прочел я
в газетах, что государь, желая вознаградить двух невинно наказанных кнутом, приказал им выдать по двести рублей за
удар и снабдить особым паспортом, свидетельствующим их невинность, несмотря на клеймо. Это
был зажигатель, говоривший к народу, и один из его товарищей.
Это не
было ни отчуждение, ни холодность, а внутренняя работа — чужая другим, она еще себе
была чужою и больше предчувствовала, нежели знала, что
в ней.
В ее прекрасных чертах
было что-то недоконченное, невысказавшееся, им недоставало одной искры, одного
удара резцом, который должен
был решить, назначено ли ей истомиться, завянуть на песчаной почве, не зная ни себя, ни жизни, или отразить зарево страсти, обняться ею и жить, — может, страдать, даже наверное страдать, но много жить.
Вещи, которые
были для нас святыней, которые лечили наше тело и душу, с которыми мы беседовали и которые нам заменяли несколько друг друга
в разлуке; все эти орудия, которыми мы оборонялись от людей, от
ударов рока, от самих себя, что
будут они после нас?
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него ничего не переменилось, — ему
было скверно, но не сквернее прежнего, новые
удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. Между этой крышей и этой основой дети первые приподняли голову, может, оттого, что они не подозревали, как это опасно; но, как бы то ни
было, этими детьми ошеломленная Россия начала приходить
в себя.
«Я еще не опомнился от первого
удара, — писал Грановский вскоре после кончины Станкевича, — настоящее горе еще не трогало меня: боюсь его впереди. Теперь все еще не верю
в возможность потери — только иногда сжимается сердце. Он унес с собой что-то необходимое для моей жизни. Никому на свете не
был я так много обязан. Его влияние на нас
было бесконечно и благотворно».
Пустить дело
в ход совершенно зависело от моей воли, но надобен
был coup de grâce [Последний, решающий
удар (фр.).] предводителя.
Я считал, что самая откровенность смягчит
удар, но он поразил сильно и глубоко: она
была сильно огорчена, ей казалось, что я пал и ее увлек с собой
в какое-то падение.
Она перешагнула, но коснувшись гроба! Она все поняла, но
удар был неожидан и силен; вера
в меня поколебалась, идол
был разрушен, фантастические мучения уступили факту. Разве случившееся не подтверждало праздность сердца?
В противном случае разве оно не противустояло бы первому искушению — и какому? И где?
В нескольких шагах от нее. И кто соперница? Кому она пожертвована? Женщине, вешавшейся каждому на шею…
Она сидела на краю печи, опираясь ногами о приступок, наклонясь к людям, освещенным огнем маленькой жестяной лампы; уж это всегда, если она
была в ударе, она забиралась на печь, объясняя:
После ужина начали играть в разные игры. Папа стал играть вместе с нами. Я
был в ударе до вдохновения, до восторга. Острил, смеялся. Чувствовал, как я всем нравлюсь и как мне все барышни нравятся, особенно три Конопацкие. Какие милые! Какие милые! И Люба, и Катя, и Наташа.
Неточные совпадения
А я ее по усам!» Иногда при
ударе карт по столу вырывались выражения: «А!
была не
была, не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти
в своем обществе.
Дело ходило по судам и поступило наконец
в палату, где
было сначала наедине рассуждено
в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало
быть, ему немного
в том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики
были еще живы, стало
быть, для них весьма важно решение
в их пользу; то вследствие того решено
было так: что заседатель Дробяжкин
был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь
в санях, от апоплексического
удара.
Герой наш поворотился
в ту ж минуту к губернаторше и уже готов
был отпустить ей ответ, вероятно ничем не хуже тех, какие отпускают
в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины и всякие ловкие военные люди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто оглушенный
ударом.
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти
в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма
есть действие; тот,
в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического
удара.
Такой злодей; хоть бы
в сердце ударил — ну, так уж и
быть, одним разом все бы кончил, а то
в спину… самый разбойничий
удар!