Неточные совпадения
Граф, по мнению Федора Дмитриевича, профанировал свое чувство, если на самом деле оно
было так искренне и глубоко,
как он рассказывал.
— При этих условиях мне, конечно, ничего не оставалось делать,
как принять твердое решение сделаться мужем Конкордии. Кто бы
был так неблагоразумен, чтобы отказаться от счастья, которое
было в его руках… Но тебе, дружище, я поведаю свою тайну… Меня пугает это счастье… Чем заслужил я его? Мое состояние, ты знаешь сам, сильно расстроено… А теперь я снова богат… Мною, повторяю, овладевает страх…
— Ну это пройдет… Поверь мне, что богатство не
так страшно,
как бедность… Нужно только
быть достойным его… Богачу прощается его богатство, если он сумеет сделать из него хорошее употребление.
Он не понимал, что после перенесенного страшного горя Караулову порой необходимо
было уединение, чтобы собраться со своими мыслями. Что иногда эта жажда уединения приходила
так же внезапно,
как желание уйти из одиночества, желание, приведшее его к Владимиру Петровичу.
Удачи торговых предприятий, возрастающее не по дням, а по часам богатство не радовали супругов,
так как труды и заботы не имели цели, которой
были бы дети — это несомненное Божье благословение.
Честолюбие между тем у ней
было такое же,
как и у покойного ее мужа.
Свадьба
была назначена в сентябре,
так как эти три месяца отсрочки
были потребованы Зуевой для окончательного заготовления приданого, большинство вещей которого
было заказано в Вене и Париже и не могли
быть получены ранее этого времени.
Эти пожелания и поздравления
были в данном случае в большинстве искренними,
так как «дивная парочка»,
как выразился один из присутствующих сановников, действительно привлекала к себе сердца. Конкордия Васильевна, казалось,
была создана для того, чтобы жить в лучах счастья, и нагнать тень на это прелестное личико
было бы преступлением, решиться на которое мог только очень испорченный человек.
Его восторженный взгляд, покоившийся на молодой жене, красноречиво говорил о любви —
какая это
была любовь, немногие задавались
таким вопросом.
— Ого!
Как хотите,
так я беру графа… — встала балетная Маруся — это
была она — и вышла из кабинета.
Розовая обивка стен и мебели,
такого же цвета портьеры и занавеси, громадное венецианское трюмо, этажерки со всевозможными obgets-d'arts из фарфора, бисквита и бронзы, громадный во всю комнату пушистый ковер, — все делало этот уголок веселым и приветливым,
какою была и сама хозяйка, только сегодня в своем черном платье со строгим выражением несвойственной ей серьезности на лице, она производила резкий контраст обстановке ее любимого уголка.
Так было и с графом, хотя в глубине его души, надо сознаться, шевелилось сознание полной невинности его жены, но он не хотел прислушиваться к этому внутреннему голосу,
так как иначе чем же
был он перед этой «святой женщиной».
— Милостивый государь… Ваше вчерашнее поведение можно
было бы еще извинить, если бы вы явились ко мне с раскаянием… Вы же с наглостью напоминаете мне о вчерашнем эпизоде, который должны бы сами заставить меня забыть… Скажите мне, если вы это знаете,
есть ли еще мужья, способные,
как вы, обесчестивать своих жен, вводя их в
такие позорные места…
— Я уехала потому, что защитник, о котором вы говорите, показался мне в эту минуту совершенно ненадежным,
так как время, которое я провела одна в отдельном кабинете, оказалось достаточным, чтобы мне
было нанесено страшное оскорбление.
— Первый виновник, — наконец заговорила графиня — во всем происшедшем — это вы! Никто не обязан знать, жена или даже случайная любовница идет под руку с молодым человеком… В данном же случае ошибка
была еще возможнее,
так как эта молодая женщина
была с эти молодым человеком в
таком месте, которое посещают одни кокотки. Не уважая меня, вы подали повод не уважать меня и другим…
У ворот дома Зуевой он принужден
был остановиться,
так как со двора выехала карета, одно из стекол которой
было спущено, и из нее глядела восхитительная брюнетка, с лучистыми голубыми глазами, рядом же с ней сидела почтенная дама.
Ему нечего
было и искать знакомства,
так как красавица-миллионерша и он — бедный студент — два полюса.
Он провел бы около нее всю жизнь, труд показался бы ему легким и приятным,
так как он трудился бы для любимой женщины, уважение и любовь которой
были бы для него высшими наградами.
— Это ужасно,
так стеснять незнакомого человека! — воскликнула старушка, хорошо сознавая, что другого выхода,
как принять предложение доктора, действительно не
было.
Федор Дмитриевич решил переночевать, с твердым намерением на другой же день уехать к себе домой,
так как маленькая пациентка
была совершенно здорова.
Когда посещение дома графа Белавина зависело от его воли, он колебался и раздумывал, откладывал его до последнего времени, тая, однако, внутри себя сознание, что он все же решится на него, теперь же, когда этим возгласом графа Владимира Петровича: «Едем!» — вопрос
был поставлен ребром, когда отказ от посещения
был равносилен окончательному разрыву с другом, и дом последнего делался для него потерянным навсегда, сердце Караулова болезненно сжалось, и в этот момент появилось то мучительное сомнение в своих силах, тот страх перед последствиями этого свидания, которые на минуту смутили Федора Дмитриевича, но это мимолетное смущение не помешало,
как мы знаем, ему все-таки тотчас же ответить...
— Они совсем не загадочные, мой друг, — ответил доктор, — когда я узнал из истории литературы, что гений Шекспира
был оценен его соотечественниками лишь два века спустя после его смерти, когда я читал о страданиях и лишениях великих людей: Гомера, Данте, Торквато-Тассо, Велисария, Овидия, умершего в изгнании, Мильтиада, окончившего свои дни в темнице, и всех других, которых я не перечисляю — я сам тоже подумал, что слава — это дым, и
был готов относиться к ней с
таким же,
как ты, презрением…
— О, я понимаю, что вы хотите этим сказать… Что он живет
как все его круга, и что и мы тоже живем соответственно нашему положению… Но, доктор, если бы вы знали, сколько мне приходится платить за моего мужа и за это положение… Еще несколько лет
такой жизни и моя дочь
будет нищая…
— Жениться — связать себя. Литератору, художнику, артисту не следует жениться, они должны
быть свободными; недаром их профессии называются свободными, — говаривал Виктор Петрович, сидя в компании
таких же
как он «литераторов уличных листков» в излюбленном ими ресторанчике на Малой Конюшенной.
Постоянное сотрудничество в газете «Столичная Сплетница», хотя и не давало многого, но все-таки, некоторым образом, обеспечивало существование семьи Геркулесовых,
так как Агния Петровна должна
была расстаться с золотошвейной мастерской и брать лишь небольшую работу на дом.
Его нельзя
было назвать пьяницей,
так как один он не
пил ни вина, ни водки и даже забывал, порой,
выпить рюмку перед обедом, но при всякой случайной даже компании не мог удержаться, чтобы не
выпить лишнюю рюмку, а раз ему она попадала в голову, он,
как мы видели, напивался почти до положения риз.
В комнате
был такой же мороз,
как и на дворе.
Она действительно и
пила, но и в мрачном одурении кутежей не могла примириться с этой жизнью, которая вынуждает
быть всю ночь на выставке, которая вынуждает улыбаться, невзирая на горе, болезнь, скуку с этой жизнью, которая иногда по целым часам приковывает к пьянице, с обязательством выносить его пошлые требования, жизнью ужасней геенны огненной, ужаснее тюрьмы и каторги,
так как нет другого существования более унизительного, более жалкого,
как ремесло этих несчастных, обреченных на подлый труд, влекущий за собой зловещее изнеможение.
Увы, подруги не
было дома, но
так как хозяйка квартиры, сдаваемой по комнатам, где она жила, уверила Феклу, что ее подруга должна скоро вернуться, то молодая девушка решилась прийти несколько позже, а потому, вышедши, снова прошла на Николаевскую и тихим шагом прогулки направилась к Невскому проспекту, зевая по сторонам.
Аристархов и Фанни Викторовна по интриге «левой руки» директора «Зала общедоступных увеселений»,
так звали за кулисами дебелую певицу, имевшую сильное влияние на директора, потеряли место, а газета, где работал Свирский, прекратила свое существование, впредь до возобновления, когда она выйдет улучшенной и более соответствующей идее издателя,
как сказано
было в успокаивающем обобранных подписчиков объявлении.
«
Как я
буду работать! — восклицал он. — Здесь все
так уютно,
так располагает…»
Сказав эту тираду,
быть может даже составленную из старых ролей, Геннадий Васильевич приподнял свою шляпу, измятую во всяких превратностях судьбы, и не успел Свирский прийти в себя от его сообщения, удалился
так быстро,
как позволяли ему его больные, отяжелевшие от вина ноги.
Все в них
было так,
как в день его отъезда.
На ней
была грязная, полурасстегнутая блуза; она тоже
была, видимо, с похмелья,
так как глядела на Леонида Михайловича посоловевшими глазами.
— Я знаю, что знаю! Да ты дурак после этого. Разве не прощают женщин?
Так тогда бы не
было на земле несчастий и к чему бы заводить тюрьмы и судей. Да и трудно ли добиться прощения. Смотри,
как просто!
Это уединение, это отсутствие общества, хотя бы ей подобных, эта сонливость должна
была окончиться
так же плачевно,
как это
было некогда у Свирского.
— Порядочная… — с иронически злобным смехом повторила она. —
Так стало
быть и порядочные ходят по вечерам одни к мужчинам! Милый мой, она
такая же,
как все мы, может только поприличнее нас и больше гримасничает при свиданиях! Слушай, я хочу ее видеть, я сорву с нее личину скромности, ты увидишь,
как облупится с нее эта порядочность… Но, Боже,
какие я говорю глупости, что мне за дело порядочная она или нет.
Таким образом Федор Дмитриевич и графиня Белавина, разлученные друг с другом, без малейшей связующей нити,
как бы физически умершие друг для друга, духовно
были вместе, не расставаясь ни на одну секунду.
Никогда она не
была так хороша,
так очаровательна,
как в этот день.
Море протекало у подножия скал, на которых возвышалась великолепная вилла, где два существа похоронили: одна свое скрытое горе, другая свои детские годы, а
быть может и будущность, на которую оставалась, впрочем, слабая надежда,
так как, казалось, маленькой Коре судьбой определено немного лет жизни.
Может
быть, я не совсем права,
так как, по правде, ты лучше многих других…
— А ты, мой милый графчик, ты всегда верил, что я
была честной девушкой, когда ты меня взял, или по крайней мере, совсем новичком в любви, девушкой с маленьким пятнышком на прошлом, пятнышком, очень удобным для вас, мужчин, потому что оно облегчает
как победу,
так и разлуку. Успокойся, я прошла огонь и воду и медные трубы раньше, нежели на сцене опереточного театра стала разыгрывать неприступность… Вот тогда ты меня и узнал, мой милый графчик… Ты должен отдать мне справедливость, что я хорошая актриса.
Он обвинял, впрочем, в этом отчасти самого себя, он сожалел, что природа не наградила его более легким, веселым характером. Тогда бы он мог, по крайней мере, помириться с жизнью, какова она
есть, находить хорошее во всех ее проявлениях, не требовать,
быть может, невозможного, не мечтать об идеалах,
так как эти мечты приносят одни страдания.
Ему показалось, что он уже слишком долго
был тут — ничто
так не способствует обману во времени,
как волнение.
—
Быть может, — снова начала она, — я виновата перед вами, что не предупредила сначала, кто вас здесь ожидает, но насколько я вас знаю, по рассказам вы — дикарь. Письмо от
такой женщины,
как я, вас не привлекло бы, напротив, оно заставило бы вас бежать от нее. Вот почему я прибегла к средству, в верности которого не сомневалась, и вызвала вас именем нашего общего друга графа Белавина.
— Вы, может
быть, думаете, что я лгу, что я заранее приготовила для вас эту сцену. Вы думаете, что я вас не знаю, я все знаю, что касается до вас, знаю ваше далеко не обеспеченное положение, ваш талант, вашу славу, ваше бескорыстие. Я не жду от вас ни положения, ни помощи. Мне ничего подобного не надо. Я не солгала, сказав вам сейчас, что вы у меня. Этот дом я купила у вашего друга. Он далеко не в убыток продал его мне,
так как я заплатила ему чистыми деньгами.
Возьмите меня, я вас
буду благословлять
так долго,
как долго продлится мой сон счастья.
Она
была искренна, говоря, что ее сердце лепечет
как малое дитя, поразительна
была эта ее кротость ребенка, сохранившаяся в женщине,
так много вкусившей от жизни.
— Да, я вас жалею от всего сердца, потому что я читаю в вашем сердце. Женщина, которую вы любите, не знает этого, а вы не
такой человек, чтобы ей это сказать. Она может
быть так же несчастна,
как и вы… Хотите, я вам назову эту женщину?..
— Я прежде всего благодарю вас, что вы не усомнились в преданности моего сердца и в знании моего ума… Но не обольщайте себя надеждою,
так как разочарование
будет еще тяжелее того горя, с перспективой которого вы уже свыклись… Я даю вам слово употребить все мое знание, чтобы вырвать вашу дочь из пасти смертной болезни, но это далеко не ручается за счастливый исход.