Неточные совпадения
С самых юных лет относившийся ко всему серьезно, он и на чувства к женщине
не смотрел,
как это принято в переживаемый нами «конец века», поверхностно, а следовательно, был разборчив в своих увлечениях, зная, что на почве этого увлечения вырастет в его сердце серьезное чувство.
Федор Дмитриевич
не брал от нее ничего с последних классов гимназии, живя уроками, и даже ухитрялся из своих грошовых заработков делать подарки «мамочке»,
как он называл ее, по привычке детства.
Без таких подарков
не ездил он ни на рождественские, ни на летние каникулы в «Залетное»,
как называлось именьице, или, лучше сказать, хутор, где жила мать Караулова.
— Садись, голубчик, садись, если бы ты знал,
как я рад тебе… Мое счастье без тебя
не было полно… Сам подумай, Орест женится, Пилада — нет…
— Женюсь, дружище, женюсь… ты, конечно, удивлен, но увы, любовь
не свой брат…
не кочерыжка,
не бросишь,
как говорит «золотая Мина», знаешь ее… Впрочем, что я спрашиваю вегетарианца о вкусе рябчика с душком.
— При этих условиях мне, конечно, ничего
не оставалось делать,
как принять твердое решение сделаться мужем Конкордии. Кто бы был так неблагоразумен, чтобы отказаться от счастья, которое было в его руках… Но тебе, дружище, я поведаю свою тайну… Меня пугает это счастье… Чем заслужил я его? Мое состояние, ты знаешь сам, сильно расстроено… А теперь я снова богат… Мною, повторяю, овладевает страх…
— Ну это пройдет… Поверь мне, что богатство
не так страшно,
как бедность… Нужно только быть достойным его… Богачу прощается его богатство, если он сумеет сделать из него хорошее употребление.
— Слова мудреца, дружище! — воскликнул Владимир Петрович
не без некоторой, впрочем, иронии. — Жаль только то, что мудрецы никогда
не в состоянии показать пример,
как надо пользоваться состоянием, по простой причине, что
не имеют его…
— Что я намерен делать? Странный вопрос! Прежде всего,
как честный человек, я откровенно сказал моей невесте, что мое состояние очень расшатано и что от довольно значительного состояния у меня теперь осталось менее, чем немного. Она была в восхищении от моей откровенности и заявила, что все ее состояние будет моим. Ты
не можешь себе вообразить, с
какой очаровательной наивностью велся ею этот деловой разговор.
— Да я еще, по правде сказать, и сам
не решил этого… Конечно, мы устроим наш дом на большую ногу… Словом, будь уверен, что я и моя жена найдем, куда и
как употребить наши деньги…
Он
не понимал, что после перенесенного страшного горя Караулову порой необходимо было уединение, чтобы собраться со своими мыслями. Что иногда эта жажда уединения приходила так же внезапно,
как желание уйти из одиночества, желание, приведшее его к Владимиру Петровичу.
— Прости, голубчик! Я тебя утомил своею болтовнею… Ты совершенно болен… Я тебя
не смею удерживать,
как бы ни хотел этого… Займись собой… Впрочем, кто же лучше
как не доктор знает, чем он страдает и чем надо ему лечиться…
Это
не считалось даже взяткой — это был почти официальный доход этой прибыльной должности, о котором говорили явно и просто,
как о квартирных или столовых деньгах.
Удачи торговых предприятий, возрастающее
не по дням, а по часам богатство
не радовали супругов, так
как труды и заботы
не имели цели, которой были бы дети — это несомненное Божье благословение.
Племянница оживила их богатый и огромный иркутский дом. Оба супруга привязались к ней
как к родной дочери, и эта привязанность дошла в Ольге Ивановне до того, что когда умерла ее сестра, к испытанному ей удару присоединилась эгоистическая мысль, которая ее утешила: более
не было человека, который имел бы право на Кору.
Начальница, инспектриса и классные дамы тоже
не были забыты дядей и тетей «сибирячки-миллионерши»,
как звали Кору Батищеву в институте, и она, соединявшая в себе красоту и благонравие, ум и прилежание, была положительно кумиром всего института начиная с начальницы и кончая и судомойкой.
Надо заметить, что это бегство из общества произошло далеко
не по причине скромности Ольги Ивановны. Она, глядевшая на все глазами покойного, находила себя совершенно достойною стоять в рядах представительниц высшего столичного общества и стремилась в него,
как и покойный, пока эти представительницы были ей нужны по делам ее мужа.
Свадьба была назначена в сентябре, так
как эти три месяца отсрочки были потребованы Зуевой для окончательного заготовления приданого, большинство вещей которого было заказано в Вене и Париже и
не могли быть получены ранее этого времени.
Граф сообразил, что настойчивостью он может разрушить обаяние к своей особе, которое успел внушить Ольге Ивановне, и кто знает, что под ее влиянием Кора может измениться к нему, так
как он еще
не успел — он чувствовал это — совершенно овладеть ее сердцем.
Знаток женского сердца граф Белавин очень хорошо понимал это,
как следовательно понимал и то, что его дело еще
не доведено до конца, что ему еще придется работать над пробуждением в этой девушке-ребенке настоящего чувства.
Даже балетная Маруся,
не слишком верная, по необходимости,
как объясняла она своим, — государственному старцу клялась своею честью, что
не видала три месяца графа Владимира.
Не прошло десяти-пятнадцати минут,
как в кабинет смелой, привычной походкой вошла одетая в бальное платье красивая, хотя сильно ремонтированная женщина с большими наивными темно-синими глазами, с пепельными волосами, мелкие завитки которых спускались на лоб.
— Граф, ваш муж, совсем пьян… — начала незнакомка, — и лезет ко мне. Я бы лично против этого ничего
не имела, так
как это значило бы только вспомнить прошлое, что для всякой женщины легче, нежели начинать сначала. Но у меня явилась мысль, сделав счастливым сегодня графа, осчастливить еще одного человека.
Закоренелый проворовавшийся негодяй
не может допустить существования честных людей. По его мнению, это такие же,
как и он сам, негодяи, но более ловкие, счастливые, а потому и
не попавшиеся.
Так было и с графом, хотя в глубине его души, надо сознаться, шевелилось сознание полной невинности его жены, но он
не хотел прислушиваться к этому внутреннему голосу, так
как иначе чем же был он перед этой «святой женщиной».
— Поистине, моя милая, — начал он развязным тоном, усаживаясь на одно из кресел и даже закидывая ногу на ногу, — если вы ищете предлога к ссоре, то это бесполезно, так
как согласитесь сами, что я имею больше вас прав сердиться, однако этого
не делаю… Следует ценить такую рыцарскую вежливость мужа…
— Прошу вас, милостивый государь, относиться к моим словам несколько серьезнее. Вчера произошли такие вещи, что я приобрела неотъемлемое право говорить с вами именно так,
как говорю. Вы спрашиваете о здоровье вашей жены, которая провела ночь, оплакивая разочарование брака и все-таки беспокоясь о здоровье своего мужа, возвратившегося в семь часов и
не подающего признаков жизни до двух.
— Первый виновник, — наконец заговорила графиня — во всем происшедшем — это вы! Никто
не обязан знать, жена или даже случайная любовница идет под руку с молодым человеком… В данном же случае ошибка была еще возможнее, так
как эта молодая женщина была с эти молодым человеком в таком месте, которое посещают одни кокотки.
Не уважая меня, вы подали повод
не уважать меня и другим…
Уже около месяца со дня рокового происшествия в ресторане Кюба,
как графиня
не переступала порога этой комнаты, которую очень любила ранее.
Пока человек
не погряз совершенно в пучине порока, пока в его сердце хранится хотя одна необорванная нежная струна, никакое чувство
не может быть для него выше и сильнее,
как чувство родителя к рожденному.
Как чудно хороши и
как порой деспотически жестоки эти первые месяцы, когда дитя освобождается постепенно от продолжающейся еще некоторое время бессознательной утробной жизни: первая улыбка — признак возникающего сознания, беспричинный часто плач,
как ножом режущий сердце матери, капризы и даже гнев существа, о котором еще
не решен вопрос, принадлежит ли оно земле или небу, — все это заставляет трепетать за начинающую нить жизни, которую способно оборвать легкое веяние зефира.
Более года прошло со дня свадьбы, и кроме роковой ночи у Кюба на совести графа Белавина
не было ни одного упрека. Его бывшие товарищи по кутежам стали относиться с уважением к происшедшей в нем перемене, хотя сначала с легкой усмешкой говорили о графе Владимире,
как о верном муже и любящем отце.
Граф смешался с толпой и
не успел сделать нескольких шагов,
как был остановлен возгласом...
Перед графом Владимиром Петровичем вырос,
как из земли, его старый товарищ по школьной скамье, с которым он
не виделся около десяти лет, — князь Георгий Сергеевич Адуев, или попросту князь Жорж.
— Вот
как, поздравляю… Но сегодня у меня тебя
не отнимет
не только одна жена, а даже несколько… — захохотал Адуев. — Я тебя арестую… Мы обедаем вместе.
Ей казалось, что Кора
не принадлежит ей с той минуты,
как другая, чужая женщина заменила ее у колыбели ее дочери. Теперь уже девочка отнята от груди, но бывшая кормилица, оставшаяся в няньках, продолжает проводить с ней часть дня и все ночи.
Как ни может это показаться странным, но этот серьезный человек, весь преданный науке, любил молодую девушку, с которой
не сказал ни одного слова и с которой даже
не был знаком.
— Чуть
не принцу заморскому племянницу-то свою готовит. За князя или графа, а
не за иного прочего отдам, говорит… И отдаст… Попомните мое слово, отдаст… Ничего, что из купеческого рода… В лучшем виде в графини или княгини выйдет, потому что ныне князьям-то да графам, почитай, многим есть нечего… А тут деньжищ, ишь, уйма
какая…
Не пересчитать иному князю или графу.
Читатель
не забыл, что при посещении им своего друга графа Белавина он узнал, что заморским принцем для Конкордии Васильевны Батищевой явился
не кто иной,
как именно граф Владимир Петрович.
Кем,
как не чудовищем, мог представиться ему этот человек, имевший счастье идти по жизненному пути рука об руку с прелестным существом, один бегло брошенный взгляд которого наполняет до сих пор все существование его, Караулова.
Он почувствовал, что
не может быть судьею графа Белавина. От судьи требуется, прежде всего, объективное отношение к делу, между тем
как он, Караулов, был рабом своего сердца.
Она — богатая женщина — дойдет до того, что будет завидовать радости и взаимной любви бедняков, ни того, ни другого она
не купит ни за
какие деньги.
В дверях комнаты, служившей кабинетом Караулову — Федор Дмитриевич занимал половину избы одного из богатых крестьян села — показался денщик, бравый парень с плутоватыми глазами,
какими часто обладает русский солдат, но которые далеко
не служат признаком нечестной натуры, а лишь врожденной сметливости и вымуштрованной ловкости.
Его встретил знакомый начальник станции, пользовавшийся
не раз услугами военного доктора
как для себя, так и для своего семейства.
Первое условие — это взять ребенка отсюда, так
как вы сами понимаете, что станция железной дороги и общая дамская комната
не может составить убежища больному.
— Помещение мое состоит из половины просторной избы и хотя оно
не отличается полным комфортом, но чистый воздух и уход — вот единственный комфорт для больного. Я же помещусь на это время в палатке,
как и следует военному человеку.
— Это ужасно, так стеснять незнакомого человека! — воскликнула старушка, хорошо сознавая, что другого выхода,
как принять предложение доктора, действительно
не было.
— Караулов, Федор Дмитриевич! — воскликнула молодая женщина. — Так это вы тот самый друг Владимира, о котором он говорил мне
не раз с таким восторгом,
как о своем единственном друге и идеальном человеке. Он даже раз сказал мне, что
не стоит этой дружбы.
Не подозревавший такой нравственной силы в молодой женщине, Федор Дмитриевич считал ее самообманывающейся в своем счастье и еще более страдал в предвидении момента, когда повязка спадет с глаз несчастной графини и она лицом к лицу встретится с ужасной действительностью, способной убить ее
как удар молнии.
— Объясните мне, доктор, я одного
не понимаю из того, что случилось при нашей встрече… Что я узнала вас, когда вы назвали свою фамилию, это весьма естественно, так
как я много раз слышала ее от моего мужа, но вы,
не видавший меня ни разу в жизни,
как вы узнали меня?