Приехавший
на похороны брат мужа Екатерины Семеновны Похвисневой, занимавший в Москве одно из видных административных мест, принял после похорон несчастного самоубийцы опекунство над сыном Павла Семеновича и увез его, вместе с мамкой, которая осталась при ребенке, уже отнятого от груди, в качестве няни, в Москву.
Неточные совпадения
Тихо и важно подвигался «братец», Сенатор и мой отец пошли ему навстречу. Он нес с собою, как носят
на свадьбах и
похоронах, обеими руками перед грудью — образ и протяжным голосом, несколько в нос, обратился к
братьям с следующими словами:
Похороны были устроены самые пышные. Харитон Артемьич ничего не жалел, и ему все казалось, что бедно. Замараев терял голову, как устроить еще пышнее. Кажется, уж всего достаточно… Поминальный стол
на полтораста персон, для нищей
братии отведен весь низ и людская, потом милостыня развозилась по всему городу возами.
Он застал жену без языка. Так и не пришлось ему двух слов сказать.
На похоронах он громко подпевал городецким дьячкам — скитницы не пожаловали петь к Патапу Максимычу, очень уж сердилась
на брата мать Манефа, — и сама не поехала и другим не велела ездить. Все ее слов послушались, никто из сбирательниц не приехал в Осиповку.
— То-то, смотрите. У меня
на этот счет строго. Высшее начальство обратило внимание
на вашего
брата. А то и в самом деле очень много уж воли вы забрали, — проговорил, нахмурясь, городничий. — Так подайте объявление, а в день
похорон я побываю у вас вот с господином стряпчим да еще, может быть, кое с кем из чиновных. А что дочь покойника?
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет
на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться.
На другой день
похорон писала к
брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к
брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа: