Неточные совпадения
— Посмотрите,
с каким величественным, молчаливым спокойствием переносит он свою тяжелую долю. Взглянуть на него, и не останется сомнения,
что в его жилах течет королевская кровь. Разве
что понимают в этом наши мужчины?
Так
с иронией относился к «невольному путешественнику» непрекрасный пол, но надо сознаться,
что в этом отношении играло роль и ревнивое чувство, пробужденное слишком красноречивыми взглядами их жен, сестер и дочерей, бросаемыми на «красавчика».
— Никакого постановления на ваше содержание у нас нет, а держим вас потому,
что вас привез полициймейстер
с приказом содержать вас в политическом отделении со всевозможной строгостью.
— Но это совершенно противозаконно, мне кажется,
что с введением судебных уставов никто не может быть арестован без надлежащего постановления о том, исходящего от судебной власти, так
что содержание мое в тюрьме я считаю совершенно противозаконным.
— Мне кажется,
что это совершенно лишнее, когда у меня есть все необходимые бумаги и формальный паспорт, удостоверяющие кто я такой, и если желают проверить подлинность этих документов, то достаточно, мне думается, телеграфировать тем официальным лицам, которые их выдали, начиная
с русского консула в Триесте господина Малейна, который меня лично знает и подтвердит не только подлинность выданного им мне паспорта, но и опишет мои приметы,
что докажет,
что я именно то лицо, за которое себя выдаю.
Какая была цель тюремного начальства скрывать от него это — неизвестно, но ему сказали,
что он отправляется
с отходящим этапом только за полчаса до его отправления.
После этого несколько человек солдат тщательно обыскивали каждого переданного им арестанта, осматривали его вещи и затем накладывали на людей попарно наручники, так
что правая рука одного была связана
с левой рукой другого.
С моей стороны я все сделаю,
что от меня зависит, чтобы облегчить ваше положение, но прошу вас подчиняться уставным правилам.
Товаро-пассажирский поезд,
с которым отправлялась партия, уходил из Одессы в двенадцать часов ночи, так
что ждать на станции пришлось около часу.
По размещении арестантов по вагонам, солдатики обращались
с ними уже более гуманно: сняли наручники, услуживали
чем могли и разговаривали без всякого принуждения, не изображая из себя начальства.
— Посудите сами, — говорил он, — как нам не промышлять
с арестантами. Без этого мы бы без табаку и чаю насиделись, не говоря о том,
что вечно и так бываем впроголодь.
Чего купишь на шестнадцать копеек.
Я
с горя запил, стал кутить, вследствие
чего потерял службу.
Познакомившись и разговорившись
с ним, я узнал,
что его зовут Эдуард Иванович Лейн и
что он едет из Оренбурга в Брест-Литовск на службу, куда он назначен судебным следователем.
Болтая
с ним, я узнал также,
что он одинокий человек и никого в Бресте не знает.
Я вскочил, чтобы узнать,
что с ним.
Когда я взял его несколько минут спустя за руку, чтобы спросить,
что с ним, рука оказалась холодная — он был мертв.
Я снял
с него быстро дорожную сумку, вынул из кармана бумажник, взял из него все документы и оказавшиеся до двух тысяч рублей денег, а также железнодорожный билет и багажную квитанцию и вместо них вложил в него свой паспорт, мои визитные карточки, мой билет и квитанцию и несколько рублей денег и снова положил бумажник в его карман, после
чего лег спать.
—
Что же мне, умирать
с голоду? — спросил он оборванного хохла-надзирателя.
Зная Медиша за прекрасного человека, Савин был уверен,
что Медиш не посмотрит на ту обстановку, в которой он теперь находится, и приедет проведать его, а также, конечно, прикажет смотрителю обращаться
с ним по-человечески.
После его ухода Николаю Герасимовичу вскоре принесли все,
что он просил, и кроме этого еще целую миску вкусного борща сговядиной, который ему послал смотритель от себя,
что убедило наглядно Савина,
что знакомство
с прокурором в его положении, вещь далеко не бесполезная.
При первом же обходе арестантов последний разговорился
с Николаем Герасимовичем и был так любезен,
что пригласил его в свое отделение, в котором он и доехал до Москвы.
Он помнит,
что ходил по пароходу, пил, ел, отвечал на предлагаемые ему вопросы, но делал все это машинально, в полной бессознательности, не понимая, где он находится и
что с ним делают.
Оглядевшись кругом, как человек только
что проснувшийся после долгого сна, он заметил сидящего недалеко от него высокого, худого,
с ястребиным носом и необычайно длинными, черными усами каваса русского консульства.
Он хорошо понимал,
что раз он ступит на русскую землю, там будут приняты самые строгие меры, чтобы довезти его до Петербурга, а поэтому самое удобное было бежать теперь,
с парохода.
С этой целью Николай Герасимович завел разговор
с сидевшим рядом
с ним за обедом капитаном парохода и стал его расспрашивать о курсе парохода, о заходах его в какие-либо порты, о близости берегов или каких-либо островов и так далее, и узнал от него,
что «Корнилов» идет прямо до Одессы, не заходя ни в какие порты, и рейс его вдали от берегов. В одном только месте, близ устья Дуная, он проходит в недалеком расстоянии от румынского берега и единственного имеющегося в Черном море острова.
Узнал он также,
что на этом острове есть маяк, который будет виден
с «Корнилова», так как пароход пройдет всего в трех-четырех верстах от него, в первом часу ночи на вторые сутки пути.
В нем жила надежда,
что с этим более мягким названием связано и более мягкое отношение к людям, находящимся, по воле судеб, в этом образцовом учреждении современной Фемиды.
— Сначала мне сообщили со станции николаевской железной дороги о прибытии вашем
с этапом, а затем, полчаса тому назад, еще из двух мест: от прокурора и из пересыльной тюрьмы, откуда вы были отправлены. Да мы и раньше знали,
что вы к нам сегодня прибудете, во всех газетах было сообщение о вашем выезде из Москвы.
По другую сторону коридора были огромные, как бывают в мастерских художников, окна, но
с матовыми стеклами, пропускавшими мягкий свет, но не позволявшими не только ничего видеть,
что происходит на улице, но даже и железных решеток, которыми они были снабжены.
Несомненно,
что одиночное заключение не представляет особой прелести, оно, оставляя человека постоянно
с его думами, очень тяжело, подчас даже невыносимо.
Но по несчастью, со времени петровских реформ в России постоянно увлекались всем иностранным, а наш интеллигентный класс, выбритый и одетый в европейский костюм Великим Петром,
с палкою в руке, до того холопски вошел в свою роль,
что, увлекаясь всем иностранным, стал одно время пренебрегать и чуждаться всего русского.
Мы поняли,
что нам нет надобности
с завистью смотреть на заморские порядки, убедившись,
что зачастую то,
что там оказывается пригодным и хорошим, у нас никуда не годится.
Во Франции, Италии и других странах, где его хорошо знали, где все читали о его двух бегствах и вообще обо всем случившемся
с ним, было, конечно, опаснее жить,
чем в Брюсселе, в незнакомом городе, под прикрытием чужого имени и скромной уединенности.
Берлинские агенты ездили по его следам в Голландию, и весь инциндент, случившийся
с ним в Скевеннинге, произошел вследствие приезда в Гаагу немецких сыщиков, так
что если бы Николай Герасимович не убежал тогда, он, наверное, был бы арестован и выдан еще из Голландии.
В силу полицейских правил, всякий хозяин дома, гостиницы и даже частных квартир, отдаваемых внаем, обязан доносить полиции о приезде всякого иностранца
с обозначением данных им хозяину сведений о его имени, звании и национальности, и таким образом всякий иностранец, проживающий в Бельгии более трех дней, бывает внесен в негласные полицейские списки, о
чем он даже не имеет никакого понятия, так как это делается не им, а его хозяином и даже без его ведома.
—
Что же, дожидаться его второго визита? —
с иронией спросил Савин.
С этими словами он схватил комиссара и его спутника и выгнал их в шею за дверь спальни, после
чего запер за ними дверь на ключ.
— Это я, я погубила тебя! Это я уговорила тебя не торопиться
с отъездом в Англию. Я теперь вижу,
что ты был прав. Надо было уехать без оглядки и не оставаться ни минуты в Брюсселе, после подозрительного визита этого статистика… —
с рыданием говорила она.
Что же касается до оскорбления, нанесенного мной полицейскому комиссару и агентам полиции, то я был вынужден это сделать, вследствие их неприличного поведения и вторжения в спальню женщины,
с которой я живу.
Все это было занесено в толстую книгу, после
чего, позвонив, служащий передал Николая Герасимовича вошедшему тюремному служителю,
с которым последний и пошел во внутрь тюрьмы.
Между прочими разъяснениями, он передал ему,
что если он желает довольствоваться на собственный счет, то может это сделать и даже получить более комфортабельно меблированную комнату, так называемую «pistole»,
с платою по десяти сантимов в день, то есть три франка в месяц.
— Я не нуждаюсь в свидании
с господином Савиным, так как такого не знаю, — отвечала молодая женщина, — повторяю вами
что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись.
Что же касается до оскорбления господина комиссара, то он сам довел меня до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на свободу — это ваше дело… Большего,
чем я показала — я показать не могу, при всем моем желании…
— Так-с… — задумчиво произнес судебный следователь. — А
что вы скажете мне о господине Савине?
Она впала
с этого момента в какое-то забытье, обратилась в живого истукана, не понимая совершенно,
что с ней делается, отвечая на вопросы как-то машинально и двигаясь только по закону инерции.
Она сначала не могла понять,
что с нею, куда она попала?
Она
с ужасом поняла,
что она в тюрьме. Ее охватило отчаяние и она горько заплакала.
Одновременно
с этими, более спокойными мыслями, молодая женщина почувствовала страшную усталость,
чего она до сих по не чувствовала, ее охватило одно желание — отдохнуть, уснуть и Мадлен, действительно, вскоре уснула.
Этот вопрос об обеде заставил вспомнить Мадлен,
что она уже второй день ничего не ела, даже до принесенного кофе
с булкой не дотронулась.
— Я только
что получил от директрисы тюрьмы
с нарочным ваше письмо и поспешил явиться, чтобы поскорее познакомиться
с вами и успокоить вас, — сказал он Мадлен.
— О,
с делом я знаком, весь город говорит о нем, все газеты полны подробностями… Я, думая,
что вам будет это интересно, захватил две газеты, в которых более талантливо, живо и подробно изложено ваше дело.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами
с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»