Неточные совпадения
Не умри она, я получил бы хороший куш, так как ее
отец дал за нею большое имение, но я должен
был дождаться ее совершеннолетия, чтобы получить от нее доверенность на продажу и залог этого имения.
Это нарушение военных законов по воле моего
отца поставило меня на нелегальную почву по отношению к Франции, и я как нарушитель этих законов подвергаюсь, если
буду застигнут в пределах Франции, наказанию до двух лет тюрьмы и зачислению на законный срок службы в армию по отбытии наказания.
Но проживать под своим именем мне
было невозможно, так как я наверно подвергся бы наказанию и этим самым убил бы старика-отца.
Но этим самым я отдавался добровольно в руки французского правосудия, не только по этому нарушению военного закона, но также и по другим преступлениям, вытекающим из моего проживательства под чужим именем, как, например, подписи разных актов и долговых обязательств, что могло
быть легко подведено под преступление «подлога» и, кроме того, изменить данной моему
отцу клятве.
Граф Вельский состоял уже объявленным женихом Надежды Корнильевны, у которой
был миллион чистыми деньгами, оставленный ей ее матерью, не считая состояния
отца, который, конечно, не забудет свою дочь в завещании.
— Что касается меня, да
будет вам мое благословение, выбор хороший, — сказал граф Стоцкий. — Я даже могу помочь вам и замолвить словечко ее брату. Он имеет влияние на
отца.
Иван Александрович и
отец Иосиф встретились, как встречаются люди, ожидавшие встречи, и действительно, ежедневно летом, ранним утром, кроме праздничных дней, когда
была служба в церкви, они совершали утреннюю прогулку, проводя час-другой в задушевной беседе.
Ей
было глубоко несимпатично собравшееся у
отца общество, ей
было невыносимо тяжело оставаться не только с глазу на глаз с женихом, но даже
быть с ним в присутствии посторонних.
— Где, дочь моя, — сказал
отец Иосиф, садясь рядом с молодой девушкой, — мне, смиренному иерею,
быть посланником Божиим… Конечно, мы ежедневно молим Творца нашего Небесного о ниспослании нам силы для уврачевания душевных скорбей и тревог нашей паствы, и Господь в своем милосердии посылает порой нам, Его недостойным служителям, радостные случаи такого уврачевания… Скажите мне, что с вами, дочь моя?
— Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело
было в том, что мы должны
были жить только на доходы с имения.
Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал,
был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
— В день похорон неожиданно вернулся из Петербурга
отец. Должно
быть, он
был потрясен глубоко. Он опустился перед гробом на колени и со слезами целовал холодную руку покойницы. С этой минуты мы не разлучались. Казалось, он хотел вознаградить меня за все зло, которое сделал моей матери.
— Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его друзьями
был один человек, который имел на него громадное влияние. Его фамилия
была Алферов. Его познакомил с
отцом, кажется, граф Стоцкий. Он старался так обойти
отца, что тот
был совершенно в его власти. С первой же встречи я возненавидела этого человека, хотя он очень старался сблизиться со мной.
— Он
был настоящий мошенник, и мой бедный
отец погиб безвозвратно.
— Я не могла заснуть… страх не давал мне спать… Прошел, должно
быть, целый час… Вдруг слышу выстрел! Я вскочила. Страшное предчувствие овладело мной. Как сумасшедшая бросилась я в комнату
отца и без сознания упала на его труп…
— На письменном столе
отца нашли письмо, написанное дрожащею рукою. В этом письме
отец объяснял причину своего страшного решения. Мы теряли все. Он надеялся, что его убийца оставит мне, по крайней мере, столько, что я никогда не
буду терпеть нужды.
— Теперь, рассуждая хладнокровно, я думаю, что суд иначе не мог поступить…
Отец выдавал такие обязательства, которые
были совершенно законны… Алферов и его сообщники знали, что делали.
Это
были: во-первых, данное им молодому графу согласие; во-вторых, желание этого брака со стороны
отца Петра Васильевича графа Василия Сергеевича, и, в-третьих, намерение самому жениться.
К чести
отца Надежды Корнильевны или, лучше сказать, мужа ее покойной матери, он
был далек от мысли
быть относительно ее жестоким.
Предметом «блажи» Надежды Корнильевны, как называл старик Алфимов чувство своей дочери,
был сын
отца Иосифа — Федор Осипович Неволин.
Им вдруг стало легче на сердце, они открыли его друг другу, хотя Алфимова
была права, сказав
отцу, что они ни разу не говорили о любви.
— Ах, Владимир, — шепнула она, — я брошусь к ногам
отца, вымолю его благословление, а затем, вдали от света, мы
будем наслаждаться счастьем, которое дает любовь.
— Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас,
будет время — и оно уже недалеко — что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня, как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего
отца не покроют его долгов…
Единственная дочь у
отца и матери, она
была, конечно, кумиром своих родителей и ничего, кроме ласк и выражения самой нежной любви, от них не видала.
Добрая и честная по натуре, она не испортилась баловством
отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле, если эта последняя не
была основана на разумных и ей понятных причинах,
было трудно даже для
отца и матери.
Таким образом, если бы Ольга Ивановна пожелала бы присутствовать на свадьбе Нади Алфимовой и графа Петра Вельского, она
была бы на ней, так как нездоровье
было только предлогом вежливого письма ее
отца к дочери своего хозяина, предлогом, выставленным с разрешения самой Ольги Ивановны.
После первых дней радостной встречи с
отцом и матерью, когда
были исчерпаны все привезенные дочерью петербургские новости, исключая, конечно, уличного знакомства с Софьей Антоновной и неудачного вечера у полковницы Усовой, словом, когда домашняя жизнь в селе Отрадном вошла в свою колею и Ольга Ивановна волей-неволей оставалась часто наедине сама с собою, на прогулке в саду и в лесу, мысль ее заработала с усиленной энергией, вращаясь, конечно, на интересовавших ее лицах: Наде Алфимовой и графе Вельском.
Он сидел в кабинете
отца за письменным столом, заваленным кипами бумаг и счетов, но все его внимание
было сосредоточено на личных счетах.
— Двадцать тысяч рублей! — прошептал он. — Да где же я их возьму! Проклятая игра! О, с какой радостью отказался бы я от нее. Но ведь мне необходимо добыть денег… а другого способа нет…
Отец… Но как сказать ему о таком проигрыше… Он ни за что не выдаст мне даже моих денег… или же предложит выделиться и идти от него, куда я хочу, с проклятием матери за спиною… Он неумолим… Тронуть капитал для него хуже смерти… А я дал клятву матушке… Хотел выручить граф Сигизмунд, но и он что-то не появляется… Как тут
быть?..
Отца она никогда не знала, да о нем и не
было упомянуто в ее метрическом свидетельстве, а ее мать
была из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «любовью», как она сама выражалась.
— С вами, Дмитрий Павлович, об этом не может
быть и разговора. Мой
отец верит вам безусловно. Возьмите ключ.
— Громкое слово… Своя рубашка ближе к телу… Впрочем, если ты из идеалистов — принимай позор на свою голову… Не надо
было допускать до ревизии и сказать
отцу, прося его пополнить из твоего капитала…
— Она полюбила… и не могла совладать со своей любовью. Все, Бог даст, устроится, и она
будет счастлива… — заметила Дубянская в утешение огорченному
отцу.
Ей начало казаться то, что она оскорбила память
отца, снизойдя до разговора с его убийцей, то, что раскаяние этого человека
было глубоко и искренно, что
было бы грехом отвергнуть его окончательно.
— Вы умный и предусмотрительный человек… — заметила Руга. — Кстати, Корнилий Потапович
был сегодня у меня, и я уже его напугала, если не дядей, которого не знала, то
отцом… Он пришел в восторг от младшей дочери Усовой, но я его огорчила тем, что сказала, что за ней ухаживает граф Петр Васильевич.
«Ужели… в доме ее
отца… с ее единственной подругой? Нет, не может
быть!»
— Бог с вами, что вы говорите, Любовь Аркадьевна! Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов
был первый человек, который сумел заговорить с вами языком, понятным вашему сердцу, да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли вы, что поверили ему?.. Ну, а теперь говорю с вами я и прежде всего объявляю, что если
отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны вы?
Первые оба — не только владельцы конторы как
отец и сын, но даже пайщики, так как Дмитрий Павлович знал, что Иван Корнильевич в деле
отца имеет свой отдельный капитал, — они оба, значит, должны
были воровать у самих себя. Сиротинин не знал отношений между стариком Алфимовым и его сыном.
Таскин
был один из претендентов на руку дочери московского купца-толстосума, за которою ухаживал Неелов, и часто участвовал в карточной игре в доме ее
отца, подозрительно поглядывая всегда на руки банкомета Неелова.
— Чтобы тот сознался во всем
отцу…
Отец может и не начать против него дела, а Сиротинин
будет свободен.
— Нет, едва ли…
Будет старик, претендент на распускающийся цветок… Граф Сигизмунд ревниво охраняет от встречи
отца и сына на одной дорожке.
— Особенной петли я для него не вижу… Без желания
отца он не
будет даже привлечен к ответственности.
— Я вам это предсказываю заранее… Но пусть
будет по-вашему… Я вхожу в ваше положение, вам не хочется потерять ни одного из пижонов: ни
отца, ни сына…
Иван Корнильевич Алфимов
был сам накануне сознания во всем своему
отцу.
— Между рук из подъезда выскользнула, — продолжал сетовать швейцар. — Да ты не зубоскаль и не прохлаждайся, — вдруг переменил он тон. — Поискать надо. Магарыч получишь. Матильда Карловна не постоит. Да я завтра утречком пива поставлю. Потому, мне беда, я в ответе.
Будь миляга, душевный ты человек, отец-благодетель…
— Какие такие у них имена, отчества и фамилии, у крестьян и мещан… Дроздовых в России тысячи, среди них найдутся сотни Васильев, у десятка из которых дочери Клавдии… Я сам знал одну крестьянскую семью, где
было семь сыновей и все Иваны, а по
отцу Степановичи, по прозвищу Куликовы. Вот тебе и твое совпадение. Поройся-ка в адресном столе, может, в Петербурге найдешь несколько Иванов Корнильевичей Алфимовых, а по всей России сыщешь их, наверное, десяток…
— Что
отец? — спросил тот. — Ты
был у него?
«Не легче ли
было бы, — думалось ему, — если бы
отец совсем не отдал бы денег? Если бы я остался нищим, пошел бы работать и в этом нашел бы себе наказание. Наказание примиряет. А то еще
было бы мне лучше, если бы меня посадили в тюрьму, судили и осудили бы».
Самоубийство Алфимова ставили в ближайшую связь с этим происшествием, так как покойная Дроздова
была девушка, которую он любил и на которой ему не разрешил жениться его
отец, известный петербургский финансовый деятель и миллионер.
Он снова окунулся в водоворот веселой петербургской жизни, особенно после происшедшей с ним катастрофы, когда он принужден
был признаться в произведенной им растрате и
был изгнан
отцом из дома с наследованным после матери капиталом.
Получение наследства графиней спасло ее почти от нищеты или, в лучшем случае, от зависимости от Корнилия Потаповича, потому что все ее состояние, составлявшее ее приданое,
было проиграно и прожито графом Петром Васильевичем, который ухитрился спустить и большое наследство, полученное им после смерти его
отца, графа Василия Сергеевича Вельского.