Неточные совпадения
Во время тех же поездок в суд Николай Герасимович Савин познакомился с двумя очень милыми людьми: депутатом бельгийской палаты Ван-Смиссеном, обвинявшемся в убийстве своей жены из ревности, и французом графом Дюплекс де Кадиньян — любовником этой убитой
мужем женщины, который, увлекшись ею, наделал в Брюсселе более миллиона долгов, а после ее смерти уехал в Ниццу, не расплатившись со своими кредиторами и поднадув несколько простаков-бельгийцев, почему и
был привлечен к суду за мошенничество.
Конечно,
мужа убитой и ее любовника вместе не сводили, так как Ван-Смиссен
был в состоянии задушить графа, или, по крайней мере, покуситься на его жизнь.
Муж ее, стоявший все время с полком в глухой провинции, оставил ей только скромную пенсию и двух дочерей, из которых старшей
было около семнадцати лет, а младшей едва минуло двенадцать.
Последняя надежда, впрочем,
была не из прочных, так как ходили слухи, что старик Алхимов сам хочет жениться, а в его лета
была велика вероятность, что появятся еще наследники, да и молодая жена сумеет прибрать к рукам старика-мужа с его капиталами.
— Она не видела бы ни одного деревца, — продолжала Евдокия Петровна, не обращая внимания на замечание своего
мужа, — если бы я не свела ее на днях в Таврический сад. Таврический сад и лес в Отрадном! Да, тут никакого сравнения
быть не может, но все же она увидела зелень, увидела голубое небо. Надо
было видеть ее радость…
— Конечно, она приезжала к Оле, чтобы передать ей два билета в театр, но ведь я ее тетка, а ты мне
муж, и она живет у нас. Жаль, что у Оли не
было туалета, чтобы поехать с нею в театр.
— Ходят слухи, — продолжал
муж, не обратив внимания на привычный для него эпитет со стороны супруги, — что эта певица ведет жизнь далеко не безупречную, и кто знает, что может случиться с Ольгой, если она
будет бывать у нее.
К чести отца Надежды Корнильевны или, лучше сказать,
мужа ее покойной матери, он
был далек от мысли
быть относительно ее жестоким.
Елизавета Петровна поняла, что
будет в этом доме между двух огней: чего не желала жена, то
было желанием
мужа.
— Ваш
муж сегодня вечером приглашен к князю Инкову, там
будет большая игра… Позвольте мне явиться сюда, — начал он, тоже вставая с кресла.
— Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас,
будет время — и оно уже недалеко — что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня, как милости. Ваш
муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего отца не покроют его долгов…
— Я останусь у тебя, Надя, с радостью, очень долго, сколько ты захочешь, если против этого не
будут иметь ничего мои родители и, наконец, твой
муж…
Какие же причины руководили молодой девушкой для такого разрыва с другом своего детства и с человеком, которому она дала слово
быть другом — графом Вельским, ставшим
мужем ее подруги?
— Что же из этого? Если бы это и
было так, хотя я не знаю этого… Но я убеждена, что если бы что и
было до брака, то после него графиня останется до гроба верна своему
мужу…
«О, что
будет, если узнает об этом мой
муж!»
Ухаживание графа, ухаживание для возбуждения ревности к жене, вскружило голову Ольге Ивановне, она влюбилась в ее
мужа и, считая это чувство преступлением, бежала и скрылась… Это
было логично, особенно для такой идеалистки, какою
была графиня Вельская.
Из рассказов Мадлен де Межен он знал, что молодой адвокат близок с домом Селезневых, — любил молодую девушку и даже желание ее отца
было, чтобы он сделался ее
мужем.
— Это
будет… Мой
муж не может
быть вором…
— Замолчите, нахальный человек! — вскричала она. — Это не откровенность, а цинизм! Вы говорите мне только потому, что уверены в слабохарактерности моего
мужа, хотя отлично знаете, чтода всегда
была и всегда останусь верна своему долгу.
Он украл капитал у дочери своего барина, оставив ее с
мужем почти без средств, вследствие чего,
быть может, Дубянский попытался игрой составить себе состояние, но, как всегда бывает с игроками, игра, обогатив его вначале, в конце концов погубила его жену, самого его и сделала то, что его дочь принуждена
была жить в чужих людях.
«Надо расчесться со старым долгом… На душе
будет легче… — решил Корнилий Потапович. — Куда беречь, к чему?.. Хватит на все и на всех… По завещанию откажу все Надежде, та тоже
будет в конце концов нищая… Ее
муж игрок…»
Быть может, и полученные ею шестьсот тысяч пошли бы на безумную страсть ее
мужа, бесстыдно эксплуатируемого его «другом» графом Стоцким, так как графиня Надежда Корнильевна, по чисто женской логике, отказывая своему
мужу в любви и уважении, не решалась отказывать ему в средствах, передав ему все свое состояние.
Ш. Как, матка? Сверх того, что в нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и того удовольствия не имею, когда чхну, чтоб кто говорил: здравствуй. А как
муж будет свой, то какой бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.