Неточные совпадения
— Посмотрите, с
каким величественным, молчаливым спокойствием переносит он свою тяжелую долю. Взглянуть на него, и
не останется сомнения, что в его жилах течет королевская кровь. Разве что понимают в этом наши мужчины?
«Непонимающие» мужчины были другого мнения, они стояли на почве законности и
не допускали ошибки в таком важном учреждении,
как русское посольство в Константинополе.
— Должно быть, тонкая штука этот молодчик. Держит себя
как настоящий принц крови. Чай, просто русский прогоревший барин, лопотать по-французскому сызмальства научили, а в науках
не превзошел, да и на службе
не годился. Дай-де заделаюсь принцем… и заделался.
Не успел капитан ответить,
как таинственный пассажир встал и, медленно пробравшись сквозь толпу, подошел к адмиралу.
— Справедливости!.. Может быть… Справедливость — хорошее слово. Но ее окажут вам другие. Я на это
не уполномочен. Я должен поступить с вами,
как мне поручено из Петербурга и пока принужден отправить вас в тюрьму.
— Почему меня держат тут в отделении политических? — спросил его арестант. — Кажется, я ни в
каких политических, преступлениях
не обвиняюсь?
— Конечно, мне ничего
не остается делать,
как обратиться за защитой к прокурору, а потому и прошу вас дать мне бумаги и письменные принадлежности для написания этой жалобы.
— Прекрасно, господин прокурор, на арест Савина, может быть, и есть законное основание, но отнюдь
не на содержание под стражей графа де Тулуза Лотрек, а я именно и есть то самое лицо,
каким себя именую.
Что бы ни ответил мне консул, я
не в праве вас освободить, так
как вы арестованы
не судебными властями одесского округа, а препровождаетесь только через Одессу в Петербург.
До самой последней минуты от Николая Герасимовича ее почему-то держали в секрете. Он
не знал, когда и
каким образом его отправят, и на все его вопросы по этому поводу ему отвечали незнанием.
Надеюсь, что вы
как офицер, поймете меня и
не заставите меня брать против вас какие-либо меры, которые были бы неприятны
как для вас, так и для меня.
— Посудите сами, — говорил он, —
как нам
не промышлять с арестантами. Без этого мы бы без табаку и чаю насиделись,
не говоря о том, что вечно и так бываем впроголодь. Чего купишь на шестнадцать копеек.
За его простоту
не только мы, но и арестанты его ужас
как любят.
—
Какой же это этап, сто двадцать человек! Бывают этапы в триста, четыреста арестантов, так что смен
не хватает на посты к вагонам, и приходится солдатикам стоять бессменно всю дорогу на посту. Тяжелая наша служба! — вздохнул унтер-офицер.
Именно, к счастью, потому что
не будь их, Савину нечего было бы курить, так
как денег при нем почти никаких
не было.
Сначала он
не обратил на него внимания, так
как Лизаро был одет в арестантский халат, но когда он снял с себя его и оказался в весьма потертом пиджаке, то этот туалет, редкий между арестантами из простых, бросился в глаза Николаю Герасимовичу, и он спросил унтер-офицера, указывая на арестанта в пиджаке...
— Да
как же
не интересоваться вами… Уж слишком много писали об вас в газетах за последнее время.
Прибыл он туда
не как турист-парижанин, а
как капиталист, представитель крупных парижских банкирских фирм с предложением дать болгарским воротилам — excusez du peu — двадцать миллионов.
За графом ухаживали,
не зная
как и чем его чествовать.
Дружба эта скрепилась еще более после крестин родившейся у Стамбулова дочки, восприемником которой был, конечно,
не кто иной,
как „блестящий граф“.
Хотя корнет Савин и Хлестаков, но Хлестаков, бесспорно, гениальный, и жаль, что ему
не дали доделать задуманного, так
как, во всяком случае, русские интересы на Балканском полуострове
не пострадали от этого, а могли бы даже выиграть.
В купе кроме нас двоих никого
не было, и вот вдруг ночью, в то время,
как я уже спал, слышу сквозь сон стоны.
Но уезжать из Бреста и
не извлечь пользы из такого положения, в
каком я находился, был глупо, и я придумал,
как извлечь эту пользу.
Из Харькова я направился на Волгу, жил в нескольких городах под разными фамилиями и наконец женился в Казани на дочери одного предводителя дворянства, фамилии которой я
не назову, так
как она через месяц после свадьбы умерла в то время, когда я жил с нею в деревне ее отца.
Не умри она, я получил бы хороший куш, так
как ее отец дал за нею большое имение, но я должен был дождаться ее совершеннолетия, чтобы получить от нее доверенность на продажу и залог этого имения.
— Кроме настоящей, все остальные ревут,
как белуги. В особенности была комична моя киевская жена, хохлушка. Она даже просила суд
не расторгать брак и разрешить ей ехать со мной в Сибирь, чего, конечно, суд
не уважил.
Савин
не мог положительно добиться ничего купить на свои деньги, и на его требования ему было категорически объявлено, что выписка продуктов делается один раз в неделю, по субботам, а так
как этап прибыл в понедельник, то ему предоставлялось ждать и голодать целых пять дней.
Не прошло и получасу,
как Николай Герасимович передал его надзирателю, к нему явился смотритель.
— Я желаю, прежде всего, есть, так
как сижу по милости вашей и ваших удивительных порядков уже второй день на пище святого Антония, и получая
как дворянин пищу
не натурой, а деньгами, я имею, мне кажется, право выписывать, что пожелаю.
— Мне приносили какую-то бурду, но я есть ее
не мог, так
как к такой пище
не привык… Вот почему я и написал Николаю. Григорьевичу, прося его, по старой дружбе, приехать проведать, меня и распорядиться о том, что вы считаете невозможным для меня сделать, то есть купить мне колбасы и белого хлеба.
От Киева до Курска дорога показалась ему очень скучной, так
как в партии никого из интеллигентных и интересных
не было и ему пришлось сидеть в обществе конвойных солдат.
С этой целью Николай Герасимович завел разговор с сидевшим рядом с ним за обедом капитаном парохода и стал его расспрашивать о курсе парохода, о заходах его в какие-либо порты, о близости берегов или каких-либо островов и так далее, и узнал от него, что «Корнилов» идет прямо до Одессы,
не заходя ни в
какие порты, и рейс его вдали от берегов. В одном только месте, близ устья Дуная, он проходит в недалеком расстоянии от румынского берега и единственного имеющегося в Черном море острова.
Люк в каюте был настолько велик, что человек мог свободно пролезть в него, но надо было уж отказаться от спасательного круга, так
как в каюте его
не было, да он и
не прошел бы в отверстие люка.
Не успели еще затвориться тяжелые железные ворота за въехавшей вслед за этапной каретой,
как у ее дверей появился старший надзиратель.
И действительно, подъезжая по Шпалерной улице к этому «заведению»,
не замечаешь ничего тюремного: дом,
как дом, у ворот ни будки, ни часового, а дворник в красной рубашке и фартуке, с метлой в руках.
«
Какая цивилизация в тюремном деле! — мелькало в голове Николая Герасимовича. — Это отель, а
не тюрьма».
—
Как же,
как же… Почти ежедневно со дня вашего ареста в Константинополе что-нибудь о вас пишут, — сказал он, смеясь. —
Не хотите ли курить?
По другую сторону коридора были огромные,
как бывают в мастерских художников, окна, но с матовыми стеклами, пропускавшими мягкий свет, но
не позволявшими
не только ничего видеть, что происходит на улице, но даже и железных решеток, которыми они были снабжены.
Эти свойства проявляются везде и во всем и
не могли
не отразиться и
не наложить благотворную печать даже на таком иноземном учреждении,
как одиночная тюрьма.
Конечно,
не обезьянничай мы перед Западом,
не перенимай всего западно-европейского, наверное, мы даже бы
не придумали своим умом, и это, несомненно, к нашей чести, такого милого современного инквизиционного заведения,
как одиночная тюрьма.
Скрывшемуся так французу или итальянцу в России, конечно, предосторожностей, принятых Савиным, было
не вполне достаточно, но в Бельгии, одной из стран Западной Европы, где интересы других народов соблюдаются так же,
как и свои собственные, надо было,
как оказалось, быть осторожнее и скрываться еще тщательнее.
В России привыкли смотреть на вещи иначе, чем смотрят люди за границей, поэтому русским и
не приходит в голову, например, таких вещей, чтобы в Бельгии хлопотали об интересах Германии и Франции,
как о своих собственных, а между тем то, чего русские почти
не знают и
не понимают, то есть международная солидарность, существует во всей Западной Европе.
В силу полицейских правил, всякий хозяин дома, гостиницы и даже частных квартир, отдаваемых внаем, обязан доносить полиции о приезде всякого иностранца с обозначением данных им хозяину сведений о его имени, звании и национальности, и таким образом всякий иностранец, проживающий в Бельгии более трех дней, бывает внесен в негласные полицейские списки, о чем он даже
не имеет никакого понятия, так
как это делается
не им, а его хозяином и даже без его ведома.
Дней через десять по приезде Мадлен де Межен в Брюссель, Савин поехал утром на почту и по возвращении домой Мадлен рассказала ему, что в его отсутствие приходил какой-то чиновник, желавший непременно его видеть, и так
как она сказала ему, что
не знает, когда он вернется, то посетитель стал ее расспрашивать о его имени, летах, месте его рождения и надолго ли он приехал в Бельгию, а также о том, законная ли она жена или нет и
как ее зовут.
— Голубчик, Мадлен, — спеша шепотом говорил он, — себя ты должна назвать своим настоящим именем, а
не моей женой,
как это было до сих пор. Про меня же — что я
не Савин, а, действительно, маркиз Сансак де Траверсе.
Не успел Николай Герасимович окончить беседу с Мадлен,
как в дверь раздался стук и,
не дождавшись даже разрешения войти, ее отворили, и в комнате очутились два господина — полицейский комиссар, опоясанный своим официальным шарфом, и мнимый чиновник статистического бюро — сыщик.
— Меня зовут маркизом Сансаком де Траверсе, а
не Савиным, и вы, должно быть, ошиблись, явившись сюда. Во всяком случае, прошу вас немедленно выйти отсюда, так
как вы видите, что моя жена еще в постели и
не одета.
— Ну, перестань плакать, теперь слезами
не поможешь, да и ничего опасного для себя я
не вижу в моем аресте, — старался успокоить ее Савин, — пока нет требования о выдаче меня от русской судебной власти. За ношение чужого имени
не Бог весть
какое наказание: недели две ареста, так что я могу быть освобожден раньше, нежели что-нибудь придет из России.
Так
как Мадлен была уже одета, то Савин
не нашел более препятствий исполнить его требование и отворил дверь.
Комиссар вошел
не один, а с целой ватагой агентов и полицейских сержантов, которые всей гурьбой бросились к Николаю Герасимовичу и вцепились ему в руки, ноги и платье,
как стая гончих собак в затравленного волка.