Неточные совпадения
До самой последней минуты от Николая Герасимовича ее почему-то держали в секрете. Он не
знал, когда и
каким образом его отправят, и на все его вопросы по этому поводу ему отвечали незнанием.
За графом ухаживали, не
зная как и чем его чествовать.
Вообразите себе, что меня
узнал на киевском этапе один из моих подследственных жидов, которого я
как судебный следователь выпустил под залог тысячи рублей.
С этой целью Николай Герасимович завел разговор с сидевшим рядом с ним за обедом капитаном парохода и стал его расспрашивать о курсе парохода, о заходах его в какие-либо порты, о близости берегов или каких-либо островов и так далее, и
узнал от него, что «Корнилов» идет прямо до Одессы, не заходя ни в
какие порты, и рейс его вдали от берегов. В одном только месте, близ устья Дуная, он проходит в недалеком расстоянии от румынского берега и единственного имеющегося в Черном море острова.
Узнал он также, что на этом острове есть маяк, который будет виден с «Корнилова», так
как пароход пройдет всего в трех-четырех верстах от него, в первом часу ночи на вторые сутки пути.
В России привыкли смотреть на вещи иначе, чем смотрят люди за границей, поэтому русским и не приходит в голову, например, таких вещей, чтобы в Бельгии хлопотали об интересах Германии и Франции,
как о своих собственных, а между тем то, чего русские почти не
знают и не понимают, то есть международная солидарность, существует во всей Западной Европе.
Дней через десять по приезде Мадлен де Межен в Брюссель, Савин поехал утром на почту и по возвращении домой Мадлен рассказала ему, что в его отсутствие приходил какой-то чиновник, желавший непременно его видеть, и так
как она сказала ему, что не
знает, когда он вернется, то посетитель стал ее расспрашивать о его имени, летах, месте его рождения и надолго ли он приехал в Бельгию, а также о том, законная ли она жена или нет и
как ее зовут.
— Я не нуждаюсь в свидании с господином Савиным, так
как такого не
знаю, — отвечала молодая женщина, — повторяю вами что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись. Что же касается до оскорбления господина комиссара, то он сам довел меня до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на свободу — это ваше дело… Большего, чем я показала — я показать не могу, при всем моем желании…
— Все для письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить, что все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так
как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я
знаю только, что берут они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
— Мне крайне жаль, — сказал он, — что защиту свою я не могу поручить вам, так
как, не
зная, что Мадлен обратилась к вам, я вызвал господина Фрика, который был у меня сегодня и мы с ним кончили…
Но он наперед
знал, что озлобленные против него судебные власти ни в
каком случае не согласятся освободить его до суда и ему придется томиться еще долгое время в предварительном заключении, да еще в русской тюрьме.
Зная, что никакие его протесты не приведут ни к
какому результату, он, по приезде на прусскую территорию, перестал именоваться чужим именем и стал для прусских жандармов тем же Herr Leitenant,
каким был семь месяцев тому назад до его бегства из Дуйсбургской больницы.
— Может быть, мы скоро ее увидим здесь? Остальное устроится само собою. Будь нежен с Катей, это тебя рассеет… Иди к ней в будуар… Там уже, без сомнения, подан чай… Барон уже исчез давно со своей Муськой, следуй его примеру.
Как только явится князь Асланбеков, я устрою игру и дам тебе
знать.
— Если бы вы
знали,
как мне тяжело! — со стоном вырвалось из груди молодой девушки.
«Черт возьми! — думал он. — Он привязался к ней! А это вовсе не входит в мои расчеты. Этот дурак хочет, кажется, вырваться из моих рук. Но нет, господин граф, шалишь!
Знаем мы средство,
как укрощать таких соколиков,
как ты».
Приглашенный в консульство куафер клятвенно уверял, что граф де Тулуз Лотрек — не кто иной,
как русский офицер Савин, которого он хорошо
знает.
— Я русский подданный… — крикнул он,
зная, что газета, редактируемая Станлеем, не пользуется расположением русского посольства,
как орган английских политических интриг.
Он передан был в руки русского консульства и вскоре,
как мы
знаем, очутился на палубе парохода «Корнилов», шедшего на всех парах в Одессу.
Три из них,
как мы
знаем, он высказал Надежде Корнильевне.
Владельцы этих капиталов, конечно, хорошо
знают, что банк спекулирует их достоянием, но пока эта спекуляция дает барыш, пока «заправилы банка умело ведут дела»,
как выражаются капиталисты, они имеют от всех почет и поклон.
— Я уже вас
знаю по слухам… Читал ваш процесс.
Как я глубоко сочувствую вам… Насколько будет возможно, постараемся, чтобы у нас было вам хорошо. Но, Зиновия Николаевна, каков наш Долинский? Этот процесс сделал сразу ему имя.
— Вероятно тот, так
как я
знаю, что он дружит с графом Стоцким.
— Вы не
знаете,
как страсть к игре губит человека, а он игрок. Он сделал бы вас на всю жизнь несчастной. Он испорченный, дурной человек, даже ваша любовь не исправила бы его.
— Если бы не твоя угроза отделаться от меня во что бы то ни стало, я промолчал бы, но теперь я хочу доказать тебе, что ты ничто иное,
как игрушка в моих руках, которую я могу уничтожить, когда она надоест мне, или не будет мне нужна! Твоя тайна в моих руках. Интересно тебе
знать, насколько я проник в нее?
— Изволь, дальше, чтобы не томить тебя, я сделаю скачек и перейду прямо ко времени нашего бегства. Наша фабрика процветала под Петербургом,
как ты
знаешь, не долго… Благодаря неосторожности одного из сообщников, все было открыто… Я должен был бежать, а также и ты, мой друг.
Ольга Ивановна Хлебникова, хотя была,
как мы
знаем, почтительная и любящая дочь, но в этом почтении и любви к родителям не было того рабского подчинения, которое подчас вырабатывается в детях, содержимых, выражаясь «по-московски», в ежовых рукавицах.
Отца она никогда не
знала, да о нем и не было упомянуто в ее метрическом свидетельстве, а ее мать была из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «любовью»,
как она сама выражалась.
«
Как мама обрадуется,
узнав, что дачка наша… Вот глупое сердце,
как оно прыгает от радости даже теперь… Мама, дорогая, славная мама… О чьей же мне радости заботиться, если не о твоей…»
— Да, милочка, трудно вам с этим справиться… За любящей девушкой усмотреть, ох,
как трудно… Сама по себе
знаю. Был тоже за мной не один глаз, однако, всех провела — убежала с милым…
— К чему вы притворяетесь? Ведь вы очень хорошо
знаете,
как состоялся этот брак… Корнилий Потапович настоял на нем, хотя и
знал, что его дочь глубоко любила другого. И даже отправил этого другого в почетную ссылку. Говорят, он скоро вернется.
— Браво, прелестный адвокат… Но
как же это вы, закадычная подруга графини, не
знаете имени ее избранника?..
В душе Корнилия Потаповича сперва было зашевелилось даже нечто, вроде угрызения совести, но так
как он,
как мы
знаем, не принадлежал к числу людей, способных предаваться «безделью», к которому причислял и сожаление о совершенном и случившемся, то скоро и нашел утешение в русской поговорке: «Стерпится — слюбится».
— Да и
как узнать-то, похудели вы очень, побледнели, больны верно?
— Это правильно… Ее сиятельство совсем затворилась… Точно в келье… На будущей неделе Корнилий Потапович праздник у себя на даче устраивает, так и на него она,
как граф ее ни уговаривал, ехать не хочет… Не
знаю, на чем и порешат.
— Понимаю, батюшка барин, понимаю, любовь-то не железо, не ржавеет, да и графинюшка моя,
узнав, что вы вернулись,
как обрадуется!
Как ни отрадно было слышать это Федору Осиповичу, но он почувствовал какую-то брезгливость
узнавать от прислуги семейные тайны любимой им женщины и перебил молодую девушку.
— Можно бы, кажись, устроить… Да не
знаю,
как ее сиятельство… Я, однако, не думаю, чтобы отказали принять вас… Граф же по вечерам дома не бывает, а Ольга Ивановна к сродственникам поехали и только в конце недели будут.
— Надежда Корнильевна, — начал он, — об этой минуте я мечтал в течение многих бессонных ночей. В ваших руках моя жизнь и смерть. Я
знаю, что вы замужем, но вас выдали насильно. А теперь молю вас, ответьте мне на один вопрос, от которого зависит моя судьба. Любите ли вы своего мужа? Скажете вы «да», я клянусь вам — мы никогда больше не увидимся! Но если вы скажете «нет» — о, тогда я вправе носить ваш образ в моем сердце
как святыню и сделаю ради него все на свете.
—
Как вы меня терзаете! Но я
знаю ваше благородное сердце и отвечу прямо: нет, не люблю!
— Не
знаю положительно,
как это могло случиться?.. Кого винить? — разводил руками Корнилий Потапович.
Что тюрьма страшна, под
каким бы названием она не являлась, и что в ней должно быть хуже, чем на воле,
знает всякий, переступающий ее порог.
— Это уж, барин-батюшка,
как перед Истинным, не могу
знать…
— Не бросайте меня в тьму безысходного отчаяния… Я так измучился! Пощадите!.. Будьте для меня тем же светлым ангелом надежды,
как и для всех, кто вас
знает.
— Боже мой, Боже мой, несчастная девушка, она теперь, может быть, сама не
знает как вырваться из этого омута, в который бросилась очертя голову.
«А тот, милый, желанный, несчастный! Теперь я обязана отнять у него даже тот невинный залог — медальон…
Как он настрадается… О… Петя, если бы ты только
знал,
какую жертву мы приносим».
—
Какая странность, графиня, — наивно сказала певица. — Я недавно видела точно такой же медальон у одного доктора, Неволина… Он был так сконфужен… Вы его
знаете, конечно, Графиня.
— Ах,
как ты мне надоедаешь, Люба! — воскликнул он. — Целыми днями ты изводишь меня то своей любовью, то хныканьем. Ну да, я обещал обвенчаться, но поверь, я
знаю, что делаю, и обвенчаюсь тогда, когда это действительно будет нужно, учить тебе меня нечего… Лучше ступай готовиться к отъезду… Поезд уходит через час.
Владимир Игнатьевич,
как мы
знаем, был товарищ Николая Герасимовича. Они встретились с искреннею радостью и познакомили своих дам.
Теперь снова женщина, которую он любит, вступила на еще более скользкие подмостки кафешантана, и хотя разум говорит ему, что это она сделала исключительно из любви к нему, но все же, кто
знает, что тот фурор, который она произвела среди мужчин, глядящих на нее, по ее собственному выражению,
как голодные собаки, и о котором она говорит с нескрываемым восторгом, не вскружит ей головку и она не пойдет по стопам той же Гранпа, а, быть может, падет еще ниже.
— Ах, да, расскажите,
как вы туда ездили и
знает ли она, кто…