Неточные совпадения
Там достаточно телеграммы или письма какого-нибудь полицейского комиссара, или агента парижской, берлинской или миланской полиции к префекту или управлению другой иностранной полиции, в Брюсселе, Женеве или Вене, чтобы вся эта брюссельская, женевская и венская полиция была тотчас же поставлена на ноги по иностранному
делу, как бы по своему собственному и заподозренные лица разысканы и арестованы
до выяснения
дела и присылки всей подробной о них переписки.
Но так как, по сообщенным мне полицией сведениям, вы русский офицер Савин, преследуемый за разные уголовные
дела в России и притом бежавший от немецких властей во время следования в Россию, то
до разъяснения всего этого или оправдания вас судом я обязан заключить вас в предварительную тюрьму.
— Я не нуждаюсь в свидании с господином Савиным, так как такого не знаю, — отвечала молодая женщина, — повторяю вами что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись. Что же касается
до оскорбления господина комиссара, то он сам довел меня
до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на свободу — это ваше
дело… Большего, чем я показала — я показать не могу, при всем моем желании…
Этот вопрос об обеде заставил вспомнить Мадлен, что она уже второй
день ничего не ела, даже
до принесенного кофе с булкой не дотронулась.
— Что же касается
до госпожи де Межен, — добавил он, — то я уверен в возможности освободить ее под залог. Я побываю у нее, а также у французского консула, с которым я знаком и содействие которого будет очень важно для
дела.
— Положительно ответить я вам на это не могу, но, по моему мнению, долго оно продлиться не может, так как
дело, в сущности пустое. Во всяком случае, пройдет недели две-три, а
до суда и все шесть.
Уезжали все заключенные, требуемые в суд, в девять часов утра и находились там
до шести часов вечера, то есть
до окончание
дела в суде и возвращения кареты в тюрьму.
Что касается
до обвинения Савина в ношении чужого имени, то по этому
делу свидетелей никаких не было, а были прочитаны разные показания, данные официальными лицами во Франции и Германии.
Было около четырех часов
дня, так что им оставалось еще два часа пробыть вместе
до отъезда в тюрьму, ему — дабы остаться там еще долгое время, ей — чтобы исполнить формальности освобождения.
Надейся он по приезде туда быть свободным
до окончания его
дела, тогда бы вопрос был иной.
В благополучном исходе его
дела в России, то есть в его оправдании судом по всем возводимым на него обвинениям он не сомневался ни минуты, но
до этого суда и
дня его освобождения была целая бездна — долгие месяцы тюрьмы и связанная с ними разлука с той, в которой было все его блаженство, все его счастие, вся его жизнь.
При этом Николай Герасимович считал нужным обсудить его заранее вместе с Мадлен, пока она была с ним
до рассмотрения
дела в апелляционной палате и ее тогда обязательного отъезда.
За два
дня до отправки к Николаю Герасимовичу зашел директор тюрьмы, чтобы предупредить его об этом отъезде и кстати с ним проститься.
На другой
день в четыре часа они прибыли в Берлин. Здесь им пришлось ждать отходящего поезда на Торн и Александрово
до половины двенадцатого ночи. Николай Герасимович со своими спутниками воспользовались этим временем, чтобы сходить в баню и хорошо пообедать в ресторане невдалеке от вокзала.
— Нечего и слушать… Завтра в час
дня пять тысяч…
до свиданья…
— Какой там Савин? Что мне за
дело до него, я говорю об этом Неелове.
— Да, но тебе какое
дело до всего этого?
— Какое мне
дело до всего этого… Через тебя же я познакомился с ним десять лет тому назад, когда он уже был вдовцом.
Владелец сгоревшего дома корнет Савин, уехавший тотчас же после пожара, и живший
до него в селе Серединском во флигеле несколько
дней, о причине пожара не объяснил ничего.
Относительно обстоятельств, предшествовавших пожару, из рассказа ключницы, солдатки Максимовой, и старшины Гамаюнова выяснено, что Савин приехал в Серединское вместе с землемером за несколько
дней до пожара, не застав уже в нем его домоправительницу Настасью Червякову, ныне умершую, и остановился во флигеле.
Интерес сосредоточился на свидетелях защиты, перед которыми обвиняемый дал пространное объяснение о встрече в саду в Серединском с Настей, исчезнувшей из дома за несколько
дней до пожара и, видимо, впавшей в безумие.
На другой
день до самого обеда она то снова отбрасывала мысль о свидании, то решалась на него. После обеда граф Петр Васильевич по обыкновению уехал из дому.
Начиная с самого Корнилия Потаповича, летом почти не занимавшегося в конторе, и
до последнего служащего — каждый был проникнут сознанием важности делаемого им
дела.
В виду этой крайней несправедливости во взглядах нашего общества было бы необходимо более гуманное и осторожное отношение судебных властей при возбуждении уголовных
дел, а тем более аресте обвиняемых
до суда.
Недаром в Англии и Швейцарии заключение
до суда зависит не от следователей и прокуроров, а от присяжных, пред которыми должен предстать каждый обвиняемый не позже восьми
дней по его аресте.
За несколько
дней до катастрофы в банкирской конторе «Алфимов с сыном» она уехала в Москву вместе с Сергеем Аркадьевичем Селезневым и Сергеем Павловичем Долинским.
— Но так как я люблю, чтобы слова мои имели свой настоящий вес, дай мне прежде всего слово, что ты не станешь бесноваться и попусту скандалить, а выслушаешь меня спокойно, как подобает мужчине, и доведешь
дело до конца, чтобы оно выяснилось само собою.
— И этим испортишь все
дело! Пока ты должен быть так же ласков и спокоен, как был вчера,
до самого бала… А когда все откроется, то и тогда бесноваться тебе не расчет. Расстаньтесь спокойно, потому что все состояние теперь — ее.
На вечерний поезд, однако, они не попали, так как Неелова задержали
дела со старостой, и отъезд был отложен
до другого
дня до часового поезда.
Начались для нее томительные, скучные
дни сидения в гостинице одной, так как Владимир Игнатьевич уезжал с утра и не являлся
до позднего вечера.
Первые
дни свободы около прелестной женщины, конечно, были для Николая Герасимовича в полном смысле медовыми, но затем в этот мед снова попала ложка дегтя в форме мучивших самолюбивого
до последних пределов Савина воспоминаний об артистической деятельности Мадлен де Межен в Петербурге.
— Какое ему
дело до неизвестного ему Сиротинина!
— А так, чтобы
дело не дошло относительно его
до суда вследствие открытия настоящего виновника… Я верю в это… Я верю, что в земное правосудие вмешается отчасти небесное… Редки случаи, когда действительно невинный садится на скамью подсудимых…
— И нет тут никаких «но»… Если же вы будете молчать
до поры
до времени, я даже не прошу молчания навсегда, то… Вот что, я не так прост, как выгляжу. Я следил за выражением вашего лица, когда говорили о
деле этого кассира Сиротинина, и понял, что, несмотря на то, что вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», — вы интересуетесь этим
делом. Отвечайте же прямо, правда?
— И, несомненно, придуманная графом Сигизмундом… Молодой Алфимов
до этого не додумался бы вовек… Впрочем, это все только мое предположение. Так ли это было на самом
деле, я не знаю, но думаю, что оно похоже на правду…
— Исхудала она еще и здесь
до неузнаваемости и несколько
дней тому назад, как уехала в Москву, в Никитский монастырь… Там монахиней одна ее подруга.
— Странно, странно… Но не в этом
дело… Что мне
до того, похожи ли вы, или нет на моего друга… Не правда ли?
— Вы хотите убедить меня в том, в чем убедить меня нельзя. Но ваша настойчивость доказывает, что вы не желаете исполнить мою просьбу…
До свиданья… Пеняйте на себя… Я все равно, так или иначе, раскрою это
дело, а заодно и много других…
За несколько
дней до рокового открытия, сделанного Иваном Корнильевичем Алфимовым, что любимая девушка любит другого и, несмотря на обвинения этого другого в позорном преступлении, остается верна своему чувству, в другом конце Петербурга, на дальней окраине Васильевского острова происходило начало эпилога драмы, действующим лицом которого явилась действительно полюбившая молодого Алфимова девушка.
— А теперь
до свиданья… Не буду мешать вам проводить первый
день свиданья… Дай Бог, чтобы вся ваша жизнь прошла в таких же радостях, какие принес вам сегодняшний
день.
— Я, к сожалению, не могу проводить тебя даже
до Москвы, — смущенно сказал вслух Савин, — у меня тут
дела…
— Какое
дело полиции
до моих споров с Зингером? У нас в России это гораздо лучше: там дадут полиции на водку, и
дело в шляпе.
Неточные совпадения
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног
до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны
дев.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но
дней минувших анекдоты, // От Ромула
до наших
дней, // Хранил он в памяти своей.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники
до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто
делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об одном // И
день и ночь
до новой встречи.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же
дело до Евгенья // Дошло, то
девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.