Неточные совпадения
У человека, сделавшего из женитьбы преступное ремесло, увлечение и
любовь не должны
были иметь места.
Конечно, мне нужно
было тогда же покинуть Францию и вернуться в Россию, но, увлеченный парижской жизнью, связанный делами и
любовью, я этого не сделал.
Я надеюсь, что суд в этом со мною согласится. Показаниям же госпожи де Межен не может
быть дано веры, так как суду хорошо известны отношения к ней обвиняемого, его
любовь и преданность ему. Что же касается обвинения обоих подсудимых в оскорблении словами и действиями полицейского комиссара и агентов полиции, а также в сопротивлении властям, то все это доказано и не отрицается самими обвиняемыми. О чем же тогда говорить, как не о применении закона?
Она появилась на ее пороге в тот момент, когда Сергей Павлович готов
был признаться молодой девушке в
любви.
— Ты, может
быть, и прав. Это удивительно. Но каждый раз, как я ее вижу, я чувствую нечто, чего не чувствовал уже давно. Я сам не могу дать себе отчет в этом чувстве, но думаю, что это
любовь.
— Конечно, конечно… Если мы
будем действовать и дальше заодно, он от нас не уйдет. Он
будет рассыпать свои миллионы, а мы их подбирать.
Любовь и карты! Большего рычага и не требуется, чтобы разорить его.
— Но он не должен любить свою жену, иначе она
будет иметь власть над ним: она вырвет его из той жизни, которую он ведет. Он
будет сидеть дома, откажется от карт и
любви, и тогда прощай наши надежды на его состояние.
Он
был со мною в высшей степени нежен и исполнял мои малейшие желания, мне так хотелось
любви и заботы.
Им вдруг стало легче на сердце, они открыли его друг другу, хотя Алфимова
была права, сказав отцу, что они ни разу не говорили о
любви.
Улучив несколько минут и оставшись вдвоем с молодой девушкой, Неволин объяснил ей невозможность отказаться от предложенной поездки, свои виды на нее, свои планы на будущее и снова, хотя между ними не
было сказано ни слова о
любви, о браке. Она поняла, что он это делает для нее, что они связаны навеки, а он понял, что понят ею.
Любовь Аркадьевна бросила
было взгляд на одну из этих картин, но тотчас же отвернулась.
— Я и не скрываю моих прежних похождений, но клянусь тебе, ты одна заставила меня понять, что в
любви есть что-то высшее, святое!.. Ты должна
быть моею, хотя бы все силы небесные и адские восстали против меня.
— Ах, Владимир, — шепнула она, — я брошусь к ногам отца, вымолю его благословление, а затем, вдали от света, мы
будем наслаждаться счастьем, которое дает
любовь.
«Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая девушка. — Значит, она все же орудие в руках моей матери… — О, милый Владимир! — работала далее ее пристрастная мысль. — Мы окружены врагами. Тебя хотят оклеветать, унизить в моих глазах, дорогой мой. Да, я
буду недостойна твоей
любви, если когда-либо усомнюсь в тебе».
Еще не видя Надежду Корнильевну, он давал себе слово не поддаваться ее обаянию, здраво рассуждая, что из этого чувства не может
быть ничего, кроме его собственного унижения и даже,
быть может, несчастия, но при первом свидании с предметом своей
любви все эти рассуждения разбивались в прах и он снова страдал, мучился и старался безуспешно вызвать в ней хотя малейшее к себе расположение.
Ольга Ивановна Хлебникова, хотя
была, как мы знаем, почтительная и любящая дочь, но в этом почтении и
любви к родителям не
было того рабского подчинения, которое подчас вырабатывается в детях, содержимых, выражаясь «по-московски», в ежовых рукавицах.
Единственная дочь у отца и матери, она
была, конечно, кумиром своих родителей и ничего, кроме ласк и выражения самой нежной
любви, от них не видала.
Отца она никогда не знала, да о нем и не
было упомянуто в ее метрическом свидетельстве, а ее мать
была из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «
любовью», как она сама выражалась.
— А… Но как же
быть с Клодиной?.. Она, кажется, не на шутку привязалась к тебе, и разрыв может гибельно отразиться на ее здоровье… Девушки ее комплекции легко впадают в чахотку от неудавшейся
любви… Ты, конечно, ее обнадеживал?
Все сочувствие старушки
было на стороне дочери —
Любовь Аркадьевны Селезневой.
— Хорошо… Клясться я не стану… Но вот медальон… Он имеет форму сердца… Он открывается… Пусть он
будет символом, что мое сердце всецело принадлежит тебе и всегда
будет для тебя открыто… Верь мне, что из
любви к тебе я готов на все лучшее, и что каждый раз, когда меня станет соблазнять что-либо дурное, мысль об этой минуте и об этом медальоне-символе и надежда хоть когда-нибудь добиться твоей
любви станет воздерживать меня.
— Увы, к сожалению,
Любовь Аркадьевна так замкнута. Она смотрит на всех окружающих, как на врагов, а на меня в особенности… У ней, по-видимому,
есть какое-то горе… Мне кажется, она кого-то полюбила…
Такой или почти такой разговор произошел и в описываемый нами день — это
было в одно из воскресений конца июля — когда Елизавета Петровна Дубянская собралась на дачу к Сиротининым и зашла к
Любовь Аркадьевне предложить ей прокатиться перед поездкой.
Все они
были ошеломлены известием о бегстве
Любовь Аркадьевны.
Прошло три дня, когда по почте
было получено письмо от
Любовь Аркадьевны.
— Это
были все лишь одни мои предположения, — закончила свой рассказ Елизавета Петровна, — до встречи господина Неелова, беседующего с Машей, я не могла точно доказать их и боялась оскорбить
Любовь Аркадьевну необоснованным обвинением…
— Она полюбила… и не могла совладать со своей
любовью. Все, Бог даст, устроится, и она
будет счастлива… — заметила Дубянская в утешение огорченному отцу.
Первые
были безуспешны, по справке адресного стола, дворянина Владимира Игнатьевича Неелова в Москве на жительстве не значилось. Что же касается до
Любовь Аркадьевны, то она и не могла
быть записанной, так как убежала из дома без всяких документов.
— Позвольте мне остаться еще несколько минут, и я скажу вам вещи, которые докажут вам, что я и до этого старался
быть полезен, если не вам самим, то вашим друзьям. Вы ищете
Любовь Аркадьевну Селезневу?
— Я прошу вас только повременить говорить кому бы то ни
было о сообщенном мною вам. Я достану адрес или, в крайнем случае, устрою возможность вам видеться с
Любовь Аркадьевной.
— То-то же, что нет… Сергей так загляделся на первую, что не заметил сестры… Я тоже совершенно растерялся, а в это время коляска
была уже далеко… Мы исколесили весь парк, но более их не встречали… Утешительно одно, значит Неелов и
Любовь Аркадьевна в Москве.
Она начала только жить полною жизнью женщины, пресыщение наслаждениями
любви было далеко от нее — она не допускала и мысли о возможности охлаждения со стороны ее ненаглядного Володи; что же касается себя самое, то она думала, что никогда не изменится к нему.
— Ах, как ты мне надоедаешь, Люба! — воскликнул он. — Целыми днями ты изводишь меня то своей
любовью, то хныканьем. Ну да, я обещал обвенчаться, но поверь, я знаю, что делаю, и обвенчаюсь тогда, когда это действительно
будет нужно, учить тебе меня нечего… Лучше ступай готовиться к отъезду… Поезд уходит через час.
Любовь Аркадьевна
была весела и оживлена. На впавших щечках появился даже румянец. Эта поездка, к счастью для нее, даже освободила ее от дальнейшего заточения.
Теперь снова женщина, которую он любит, вступила на еще более скользкие подмостки кафешантана, и хотя разум говорит ему, что это она сделала исключительно из
любви к нему, но все же, кто знает, что тот фурор, который она произвела среди мужчин, глядящих на нее, по ее собственному выражению, как голодные собаки, и о котором она говорит с нескрываемым восторгом, не вскружит ей головку и она не пойдет по стопам той же Гранпа, а,
быть может, падет еще ниже.
Она внутренне
была рада, что
любовь его в разлуке не уменьшилась, за что она опасалась, судя по коротким и холодным последним письмам.
«Счастлив в картах, несчастлив в
любви, — часто появлялось в его мыслях. — Несомненно, в Петербурге она не
была безгрешна», — вдруг умозаключил он, стараясь, как всегда это бывает, сам найти доказательство того, чему хотел бы не верить, даже в предрассудках.
Владимир Игнатьевич Неелов
был очень доволен, свалив со своих плеч «обузу», как он называл
Любовь Аркадьевну, и окунулся с головой в вихрь московских удовольствий.
— Боже мой, какими судьбами! — воскликнул
было Савин при входе, в номер Долинского, но остановился, увидав
Любовь Аркадьевну, которая, смертельно побледнев, встала со стула, но тотчас же снова не села, а скорее упала на него…
— Уж верно, матушка, да я ведь к тому, что у Сергея Павловича
будет время переговорить с
Любовь Аркадьевной. А теперь милости просим.
— Поймите же,
Любовь Аркадьевна, что я готов отдать жизнь, чтобы заменить ваши слезы веселой улыбкой… Наконец, я помню, что вы когда-то относились ко мне сердечно… Почему же вы не хотите
быть со мною откровенны?
— Ну, так и слава Богу, что это так! — торжественно и серьезно сказал Сергей Павлович. — В дружбу мою вы до сих пор верили… Поверьте же и
любви моей и согласитесь
быть моей женой…
— Бог с вами, что вы говорите,
Любовь Аркадьевна! Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов
был первый человек, который сумел заговорить с вами языком, понятным вашему сердцу, да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли вы, что поверили ему?.. Ну, а теперь говорю с вами я и прежде всего объявляю, что если отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны вы?
В тот же вечер после свидания Сергея Павловича Долинского с
Любовь Аркадьевной Селезневой, Елизавета Петровна Дубянская уже
была в «Северной» гостинице, и молодая девушка встретила ее с искренней радостью.
— А вы послушайте мои условия: стрелять в вас я
буду, но убить не убью, а только раню, потому что рана облегчит ваше дело женитьбы на
Любовь Аркадьевне.
Честь
Любовь Аркадьевны Селезневой
была восстановлена, но Долинский не выдержал до конца и уехал на станцию, а оттуда в Москву.
Любовь Аркадьевна
была одна в своем будуаре. Сергей Павлович вошел туда.
— Честь ваша спасена, хотя вы
будете очень несчастны,
Любовь Аркадьевна! — сказал он, поднимая ее. — Но прошу вас, что бы ни случилось, знать, что я ваш на всю жизнь… Теперь я уеду, но в знак вашего расположения, дайте мне что-нибудь на память.
Жизнь веселящейся Москвы и Петербурга не могла удовлетворить его, слишком много видевшего на своем веку.
Любовь к Мадлен де Межен, как мы знаем,
была отравлена созданными им самим предположениями и подозрениями, да и не такой человек
был Николай Герасимович Савин, чтобы долговременное обладание даже красивейшей и любимейшей женщиной не наложило на отношение его к ней печать привычки — этого жизненного мороза, от которого вянут цветы
любви и страсти.
— В него влюблена
была эта самая Дубянская, бывшая компаньонка
Любовь Аркадьевны Селезневой.