Ирена несколько времени не двигалась с места, поняв, что с этой минуты между ними есть тайна, что он указал ей способ и возможность свидания. Она не обратила внимания на то, что он не пригласил ее посетить ее подругу — свою дочь; зато она была уверена, что ее сон осуществляется, так как князь Облонский был, казалось ей, именно тот, кого она видела в
том сне и кого ее мать, по всей вероятности, назначила ей в супруги, не желая ей его назвать. Что касается князя, то он, удаляясь, говорил...
Неточные совпадения
— Потом, о, потом… — продолжала молодая девушка, краснея, — я видела себя… Это так странно, мама, не правда ли? Во
сне иногда видишь себя, как будто помимо нас самих существует второе «я», которое смотрит на
то, что мы делаем, слышит
то, что мы слушаем, и говорит: Я видела себя… Я шла по зале, одетая в белое, с венком померанцевых цветов на голове и таким же букетом на груди, покрытая фатой…
«Мой
сон, значит, был предчувствием!
Сны не обманывают. Моя мать, верно, кого-нибудь уж знает, на кого она рассчитывает для меня. Странно будет, если это
тот самый, кого я нынче ночью видела во
сне… Князь…»
—
То был прекрасный
сон… — продолжал он. — Настало пробуждение.
Сон был непродолжителен, но он наполнил всю мою жизнь…
Откровенная, доверчивая Ирена подробно передала ему свой
сон, разговор с матерью перед отъездом, свое несомненное убеждение в
том, что виденный ею ее жених не кто иной, как он, князь Облонский — ее суженый, избранный ей в мужья самой Анжеликой Сигизмундовной.
В томительные, проводимые ею без
сна ночи или, правильнее сказать, при ее жизненном режиме, утра, образ князя Облонского неотступно стоял перед ней, и Анжель с наслаждением самоистязания вглядывалась в издавна ненавистные ей черты лица этого человека и доходила до исступления при мысли, что, несмотря на
то, что он стал вторично на ее жизненной дороге, лишал ее светлого будущего, разрушал цель ее жизни, лелеянную ею в продолжение долгих лет, цель, для которой она влачила свое позорное существование, причина этой ненависти к нему не изменилась и все оставалась
той же, какою была с момента второй встречи с ним, семнадцать лет
тому назад.
Она весело болтала с ним, лакомясь сочною грушею дюшес, на
тему приезда ее матери, предстоящей свадьбы. Она описывала ему
тот подвенечный наряд, в котором она видела себя во
сне.
Он не мог, да, кроме
того, надо сознаться прямо, боялся начать расспросы, хотя мысль, что она у него, значит, несомненно, любит его, должна бы, казалось, придать ему бодрости, но он, как все в первый раз горячо и истинно любящие люди, не верил своему счастью, продолжая волноваться, беспокоиться, ожидая, вопреки доводам рассудка, что вот-вот это счастье исчезнет для него, как чудное мимолетное видение, как сладкий
сон, сменяющийся так часто тяжелым, страшным пробуждением.
Эта бессонная лихорадочная ночь, чувство одиночества, ровный, матовый, неживой свет луны, чернеющая глубина выемки под ногами, и рядом с ним молчаливый, обезумевший от побоев солдат — все, все представилось ему каким-то нелепым, мучительным сновидением, вроде
тех снов, которые, должно быть, будут сниться людям в самые последние дни мира.
— Спала, боярин, в твоем терему сладко, и за
тот сон тебя благодарствую; а видела во сне моего отца с матерью, и надеюсь, что ты меня не задержишь неволей и отпустишь к ним, — смело отвечала боярышня.
Неточные совпадения
Намяв бока порядочно // Друг другу, образумились // Крестьяне наконец, // Из лужицы напилися, // Умылись, освежилися, //
Сон начал их кренить… //
Тем часом птенчик крохотный, // Помалу, по полсаженки, // Низком перелетаючи, // К костру подобрался.
— Не богатырь я, милая, // А силой
тот не хвастайся, // Кто
сна не поборал! —
Скотинин. Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову,
то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О
том вся и дума,
то только и вижу во
сне, как наяву, а наяву, как во
сне.
Началось общее судбище; всякий припоминал про своего ближнего всякое, даже такое, что
тому и во
сне не снилось, и так как судоговорение было краткословное,
то в городе только и слышалось: шлеп-шлеп-шлеп!
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за
то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда,
сном.