Неточные совпадения
Руки, державшие добычу, замерли на минуту, затем поднялись для молитвы, шапки покатились с
голов, но толпа не смела поднять глаз и, ошеломленная стыдом, отшатнулась и
пала на колени, как один человек.
Павел крался, подползая к Чурчиле как червь; нож его блеснул во мраке, взвился с рукою над
головой жениха его сестры и уже готов был опуститься прямо над горлом несчастного, как вдруг Чурчила, под влиянием тяжелых сновидений, приподнялся и
попал бы прямо на нож, если бы убийца не испугался и угрожающая рука его не замерла на полувзмахе.
— Раздену я ее, благородный господин мой, да
спать уложу, к утру все как рукой снимет, опять пташкой по замку заливаться будет, — сказала Гертруда опечаленному, сидевшему с поникшей
головой, фон Ферзену.
— И с нами, государь! Везде присутствует Дух Его. Посылку твою приму я, как драгоценную награду: она зажжет в старике пыл молодости и укрепит мою руку. Первая
голова вражеская
падет от нее за Москву, вторая — за детей и братьев твоих, а моя — сюда скатится, за самого тебя!..
— Смотрит-то он богатырем, государь, — отвечали они, — силится, тянется кверху, да ноги-то его слабеньки. Помоги немного,
упадет он сперва на колени, а там скоро совсем склонится, чокнется самой
головой о землю, рассыплется весь от меча твоего и разнесется чуть видимою пылью, так и следа его не останется, кроме помину молвы далекой, многолетней…
— Да он и сожнет наши
головы, как снопья снимет! Кланяться ему все равно, что вкладывать в волчью
пасть пальцы! Лучше же с него шубку скинуть! — кричал народ, подстрекаемый клевретами Марфы, и перекричать разумных.
На задней его части, выдававшейся острым утесом в глубокий овраг, огибавший стену, из которой камни от действия времени часто отрывались и
падали в глубину, находилось отверстие, из которого дружинники приметили вышедшего человека, окутанного с ног до
головы широким плащом, несшего что-то под мышкой; за ним вскоре вышли еще несколько человек, которые вместе с первым прокрались, как тати, вдоль стены.
— Мало ли дум в
голове? Слышишь ли, как гудит выстрел в ущелье, как он на чью-нибудь жизнь послан?.. Новгород должен
пасть. Если мы решимся умереть за него, на кого покинем женщин и детей? Эта мысль гложет мое сердце.
Такие лудевы ставятся всегда в горах на кабарожьих тропах. В изгороди местами оставляются проходы, а в них настораживаются веревочные петли.
Попав головой в петлю, испуганная кабарга начинает метаться, и чем сильнее бьется, тем больше себя затягивает.
Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более,
упал головой ему на колена, рыдая так, что мне казалось, я должен был умереть в ту же минуту.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими
напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа:
Неточные совпадения
Из брички вылезла девка, с платком на
голове, в телогрейке, и хватила обоими кулаками в ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый в куртке из пеструшки [Пеструшка — домотканая пестрая ткань.] был уже потом стащен за ноги, ибо
спал мертвецки).
Я должен обратиться теперь только в одно бесчувственное орудие правосудия, в топор, который должен
упасть на
головы.
Селифан лег и сам на той же кровати, поместив
голову у Петрушки на брюхе и позабыв о том, что ему следовало
спать вовсе не здесь, а, может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей.
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал
головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете
спать спокойно… если можете… Прощайте…»
Как орудие казни, я
упадал на
голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления…