Неточные совпадения
Подрастая, Иоанн начал чувствовать тягость этой беззаконной опеки, ненавидел Шуйских, особенно
князя Андрея, и склонялся душою к их тайным и явным недоброжелателям. В числе
последних были советник думы Федор Семенович Воронцов и воспитатель великого
князя —
князь Иван Бельский.
Последние слова
князь Василий произнес почти без звука, одним движением губ.
Спал и Яков Потапович, утомленный проведенным в мучительных думах днем, не первым со дня роковой беседы с
князем Василием. Молодой организм взял свое, и сон смежил очи, усталые от духовного созерцания будущего. Спал он, но в тревожных грезах продолжала носиться перед ним юная княжна Евпраксия — предмет непрестанных его помышлений за
последние дни.
От этой ли отповеди Панкратьевны, как звали все в княжеском доме старушку-няню, вынянчившую и покойную княгиню, и молодую княжну, горячо любимую
последней и уважаемую самим старым
князем, оттого ли, что на самом деле наговорились они досыта, но молодые девушки вдруг примолкли.
Ее отец с матерью и двумя ее старшими братьями, случайно отбившись от своего табора, попали в дальнюю вотчину
князя Василия Прозоровского, где у
последнего были громадные табуны лошадей, и так как цыган Веденей оказался отличным коновалом, то
князь Василий охотно принял его в свою дворню, отвел ему землю под постройки и помог обзавестись оседлым хозяйством.
«Так вот откуда должна прийти та неминучая беда, роковое предчувствие которой не давало ему покоя
последние дни! Недаром он инстинктивно ненавидел этих приглашенных на сегодня
князем гостей: они привезли этого беглого холопа, неуязвимого в одежде „царского слуги“, вступившего в союз с пригретою княжной Евпраксией на ее груди змеею — Татьяною. Что измыслят они, какими способами начнут приводить в исполнение свои гнусные замыслы?
Прошло уже более года со дня первого столования у
князя Василия, Григорий Лукьянович несколько раз заезжал к
князю и был принимаем им с честью, но холодно.
Последние два раза княжна Евпраксия даже не вышла к нему со встречным кубком, и
князь Василий извинился перед гостем ее нездоровьем. Малюта понял, что вельможный боярин лишь по нужде принимает его, презирая его и гнушаясь им, и затаил в душе адскую злобу.
Верный своему
последнему решению, Яков Потапович ничем не выдал ни перед
князем, ни перед княжной, ни даже перед зорко и внимательно присматривавшейся к нему Танюшей случайно открытую им тайну собиравшейся над княжеским домом грозы.
Сам
князь Василий жил по-прежнему вдали от двора, который почти постоянно пребывал в Александровской слободе, находившейся в восьмидесяти верстах от столицы, и лишь наездом царь бывал в
последней, ознаменовывая почти каждой свой приезд потоками крови, буквально залившей этот несчастный город, где не было улицы, не было даже церковной паперти, не окрашенных кровью жертв, подчас ни в чем неповинных.
Петр Никитич, или, как звали его все в доме от самого
князя до
последнего холопа, просто Никитич, был старик лет шестидесяти, седой как лунь, с умным, благообразным лицом и добрыми глазами, которым придавали и особую привлекательность, и задушевность расположенные вокруг них мелкие, частые морщинки.
Последняя крепко схватила его руку и стала покрывать ее порывистыми поцелуями.
Князь Василий почувствовал, что на его руку скатилось несколько горячих слезинок.
Последний разговор с братом не мог не оставить в уме
князя Василий Прозоровского некоторого впечатления.
Разыгравшиеся за
последнее время в самой Москве, чуть не на глазах
князя Василия, сцены безобразных, не поддающихся описанию насилий побудили его скорее привести в исполнение этот план.
По счастию для
князя, царь в день его приезда в слободу — со времени
последней беседы с братом
князь Василий был уже там несколько раз — находился в редком за
последнее время веселом и спокойном расположении духа.
Тотчас по приезде начались сборы, окончившиеся в неделю, и
князь Василий в десяти повозках выехал из Москвы с дочерью, Яковом Потаповичем, нянькой Панкратьевной, сенными девушками молодой княжны и избранною дворнею. В число
последних попали и знакомые нам Никитич и его сын Тимофей.
Последний дрожащими от волнения руками схватил перстень. Он узнал его, и ему припомнилось все давно минувшее.
Князь Никита Воротынский, о судьбе которого он, бывши в походах, почти не знал ничего, был действительно друг и товарищ его детства и юности. Затем оба они поступили в ратную службу и бок о бок бились под Казанью с татарами и крымским ханом.
Князь Никита Воротынский был дружкой на свадьбе
князя Василия и покойной княгини Анастасии.
— Век не забуду я тебе этого,
князь! — растроганным голосом произнес
князь Василий,
последний раз заключая молодого человека в свои объятия.
Он, несмотря на довольно долгое пребывание в доме
князя, несмотря на сделанную с его семейством дальнюю дорогу, еще ни разу не видал княжны Евпраксии. По обычаям того времени, женщин и девушек знатных родов ревниво охраняли от взоров посторонних мужчин, и они появлялись лишь, как мы видели, во время установленных тем же обычаем некоторых обрядов приема гостей, для оказания
последним вящего почета.
После же самоотверженного поступка
последнего, спасшего старого
князя от неминуемой смерти, Яков Потапович начал положительно благоговеть перед юношей, хотя горькая для него мысль о том, что молодой Воротынский мог явиться самым подходящим женихом для молодой княжны, все чаще и чаще, особенно после рокового случая на охоте, стала приходить ему в голову.
Старый
князь, видимо, с усилием говорил все это, путался, ожидал поддержки от собеседника, ожидал, что он поймет его с полуслова, но
последний не оправдал его надежды, а продолжал глядеть на него вопросительно-недоумевающим взглядом.
Старый
князь не заметил, что при
последних словах по лицу продолжавшего обнимать его колени юноши мелькнула какая-то загадочная усмешка.
Оба молчали.
Князь с любопытством смотрел на молодого человека;
последний казался смущенным и взглядывал по временам на двери, в которые должна была войти молодая хозяйка, с выражением тревожного ожидания.
— Прости,
князь, я к слову молвил, не подумавши:
последний ум отняла у меня красота твоей дочери, до того она мне полюбилася…
Князь Василий удалился в свою опочивальню, а Воротынский рука об руку с Яковом Потаповичем отправились в горенку
последнего и пробеседовали в ней до позднего вечера.
— Видаться с невестой, хоть этого и не водится по старине, можешь по утрам, у меня, — разрешил
князь,
последний раз прижимая к груди своего будущего зятя.
Когда же
князь уехал, Григорий Лукьянович стал давать Кудряшу другие и весьма частые поручения, требовавшие иногда довольно долгого отсутствия
последнего из слободы.
Это было бы тем легче, что Кудряш в деле мести
князю Прозоровскому и Якову Потапову не был уже теперь особенно нужен Григорию Лукьяновичу, и
последний, не моргнув глазом, при одном намеке нравящейся ему до сих пор женщины отправил бы его к праотцам.
Приехавший из вотчины сообщил также оставшемуся надзирать за домом ключнику и некоторым из старых княжеских слуг о происшествиях
последнего времени: о нападении на старого
князя во время охоты и спасении его жизни тем неизвестным молодцом, которого
князь еще в Москве приютил в своем доме.
Все лица, начиная с лиц самого
князя Василия, княжны Евпраксии, Якова Потаповича и кончая
последним княжеским холопом, убиравшим стол для почетного «царского» пира, носили радостно-праздничное выражение.
В тот же момент раздался душу раздирающий крик. Княжна Евпраксия, как разъяренная львица, бросилась между
князем Владимиром и Григорием Лукьяновичем и с силой хотела оттолкнуть
последнего. Все это произошло так быстро, что никто не успел удержать ее.
Григорий Лукьянович насмешливо оглядел эту группу, злобно сверкнув глазами в сторону Якова Потаповича, и вышел, пропустив впереди себя
князя Владимира.
Последний тотчас же по выходе на крыльцо был окружен опричниками, связан и положен в сани, в которые уселся и Малюта. Вся эта ватага выехала с княжеского двора, оставив в полном недоумении собравшуюся поглазеть на царя княжескую дворню.
Князь Василий за
последнее время видел, как сильно и горячо любила она избранного им ей жениха.
Сквозь мрачное настроение опального боярина
князя Василия, в тяжелом, гнетущем, видимо, его душу молчании, в этом кажущемся отсутствии ропота на поступок с ним «грозного царя», в угнетенном состоянии окружающих слуг до
последнего холопа, сильно скорбевших о наступивших черных днях для их «князя-милостивца» и «княжны-касаточки», — красноречиво проглядывало молчаливое недовольство действиями «слободского тирана», как втихомолку называли Иоанна, действиями, неоправдываемыми, казалось, никакими обстоятельствами, а между тем Яков Потапович, заступившийся в разговоре с
князем Василием за царя еще в вотчине при задуманном
князем челобитье за Воротынского и при высказанном
князем сомнении за исход этого челобитья, даже теперь, когда эти сомнения так ужасно оправдались, не находил поводов к обвинению царя в случившемся.
Когда Бомелий уехал на постоянное жительство в Александровскую слободу и перевез туда и своих учеников, Яков Потапович, с разрешения
князя Василия, не последовал за ним, хотя не прервал ни своих занятий, ни сношений с «заморским лекарем» во время приездов
последнего в Москву.
— Царь, слышно, усомнился, что он знатного рода. «Среди русских бояр есть изменники и крамольники, но нет и не было доносчиков», — сказал, как слышно, великий государь по прочтении
последнего пыточного свитка, и приказал ему более не докучать этим делом, а
князя Воротынского велел казнить вместе с придорожными татями.
Он оглянулся на Никитича. Яков Потапович также посмотрел в сторону своего бывшего дядьки.
Последний, поняв, что он лишний, вышел. Товарищи «по ученью» остались одни. Гость уселся рядом с Яковом Потаповичем и таинственным шепотом передал ему, что Елисей Бомелий нашел средство спасти от смерти
князя Владимира Воротынского.
— В переживаемые нами времена ни один боярин не может, вставши утром, сказать наверно, что проживет до вечера, — уклончиво отвечал он. — Но не в этом дело, сделай лишь так, как я говорю тебе. Может,
князь Василий и не решится отпустить вас одних и последует за вами, дай Бог, но если, паче чаяния, этого не случится, то, повторяю, бегите вдвоем и как можно скорее, а то быть неминучей беде. Исполни, княжна, эту мою
последнюю просьбу…
Ни малейшее дуновение ветерка не колебало верхушек вековых деревьев сада
князя Василия Прозоровского, покрытых густым инеем, и лишь блеск луны и лучи мелькающих звезд играли в мелких кристаллах
последнего, придавая этим свидетелям отдаленной старины — дубам, тополям, елям и соснам — причудливые, почти фантастические очертания.
В течение десяти дней, протекших с этого памятного для Якова Потаповича утра, он несколько раз еще виделся с своею матерью, открыл ей свою душу, рассказал события
последних лет, свою любовь к княжне Евпраксии, свой вещий сон и свое решение спасти
князя Воротынского, пожертвовав своею, никому не нужною жизнью.
Измученный неизвестностью, трепеща ежедневно за свою жизнь и свободу, трусливый
князь Никита воспрянул духом и не обратил внимания, что
князь прислал к нему с милостью Малюту, а не родового боярина, что считалось в то время умалением чести. Мы знаем, впрочем, что в вопросах о
последней хитрый царедворец был куда покладистее своего брата.
Малюта вошел вместе с прибывшими с ним опричниками. Все уселись на лавках в передней избе. Слуги стали обносить гостей заморским вином в драгоценных кубках. Хитрый
князь Никита, зная происшедшее в доме его брата, ни слова не спросил об участи
последнего и своей племянницы. Григорий Лукьянович заговорил об этом первый...
Трагическая смерть
князя Василия Прозоровского и болезнь
князя Никиты, увезенного в Москву почти в бессознательном состоянии, не могли уменьшить в душе Григория Лукьяновича ненависть к роду Прозоровских,
последняя представительница которого, княжна Евпраксия, так таинственно и загадочно, а главное — так неожиданно ускользнула из искусно и обдуманно расставленной ей западни.
Хотя болезнь Григория Лукьяновича, как мы уже заметили, и не разрушила его планов, и враги его: архиепископ Пимен, печатник Иван Михайлович Висковатый, казначей Никита Фуников, Алексей Басманов и сын его Феодор, Афанасий Вяземский —
последние трое бывшие любимцы государя — погибли вместе с другими страшною смертию, обвиненные в сообщничестве с покойным
князем Владимиром Андреевичем и в участии в измене Новгорода, но звезда Малюты за время его отсутствия сильно померкла: появился новый любимец — хитрый и умный Борис Годунов, будущий венценосец.