Неточные совпадения
— Ну, это ты, дядюшка, оставь… — спокойно произнес Кузьм и, взяв старика одной
рукой за шиворот, тряхнул его так, что старик не успел опомниться, как лежал навзничь, лишившие чувств
от сильного удара головой о землю.
Последняя с каким-то странным любопытством рассматривала обезображенное тело своего отца, щупая мясо, отставшее
от костей,
руками, и, наконец, грубо заметила...
Чистое лицо, что называется кровь с молоком, с правильными, хотя и резкими чертами, с толстой русой косой ниже пояса, высокой грудью и тонким станом, все это, конечно, не ускользало
от внимания сыновей соседей, в частности, и молодых франтов Сивцева Вражка вообще, но большинство сторонилось
от молодой девушки, злобный нрав которой был известен всему околотку, а некоторые смельчаки, решившиеся было начать с ней любовное заигрывание, получали такой, в буквальном смысле, чувствительный отпор, что другу и недругу заказывали помышлять о такой тяжелой
руке красавицы.
Прежде всего, она рисовала своего мужа сильным, высоким, статным мужчиной, который не потупился бы
от ее взгляда, который не спасовал бы перед ее дерзостью и мог бы усмирить ее, порой хотя бы… ударом своей мощной
руки.
Глеб Алексеевич выехал на заставу, ударил по лошади и как стрела помчался, куда глаза глядят. Сколько проехал он верст — он не знал, но только тогда, когда увидел, что утомленный красивый конь его был положительно окутан клубами, шедшего
от него пара, а
руки его затекли
от держания возжей, он приостановил лошадь, повернул снова к Москве и поехал шагом. Быстрая езда всегда производила на него успокаивающее впечатление. Так было и теперь.
Когда Фимка была вытолкнута, Дарья Николаевна отерла окровавленные
руки о платье и обратилась к Салтыкову, все еще вся дрожащая
от гнева.
Он вскочил, схватил ее еще не совсем обсохшие
от крови
руки и стал покрывать их страстными, горячими поцелуями.
— Не стою я его, не стою, чувствую это! — слезливым тоном заговорила Дарья Николаевна, не отнимая
рук от лица. — Разлучат нас люди, не дадут нам счастья…
Мотанье шерсти продолжалось: Машинально держал
руки Глеб Алексеевич совершенно прямо, но мысли его были далеки
от находившейся в его
руках шерсти и
от стоявшей перед ним Фимки, в
руках которой наматываемый ею клубок вертелся и прыгал, как шар в
руках искусного жонглера.
— Доня, что ты, за что?.. — пробовал он первое время останавливать жену, но встречал такой отпор, что
от греха уходил к себе в спальню, дабы не попасться самому под сердитую
руку своей разгневанной супруги.
Она, действительно, время
от времени делала правой
рукой движение. Молодая Салтыкова с блеснувшим на мгновение гневом в глазах посмотрела на эту
руку,
от которой через какой-нибудь час, зависело лишение ее громадного состояния. Глафира Петровна продолжала слабым голосом...
Генеральша, видимо, утомилась
от беседы и лежала молча, время
от времени двигая пальцами правой
руки. Дарья Николаевна вскочила и стала быстро ходить по комнате. Глафира Петровна широко открыла глаза и смотрела на нее.
Спасаясь
от помещиков, они переходили в
руки начальников тайной канцелярии.
— То-то и оно-то… Схоронил он его, а снадобье-то еще немец-колдун делал… Рассказывал мне старик-то… Такое снадобье, какого лучше не надо… Изводит человека точно
от болезни какой, на глазах тает, а
от чего — никакие дохтура дознаться не могут… Бес, говорит, меня с ним путает… Сколько разов вылить хотел — не могу,
рука не поднимается… Схоронил в потайное место, с глаз долой… Никто не сыщет…
Еще около часу побеседовали Афимья и Кузьма, хотя час этот показался им за мгновенье, особенно последнему, на самом деле искренно и сердечно привязавшемуся к молодой девушке. Что касается Афимьи, то ей скорее льстила скромная и беззаветная преданность молодого парня, сносившего
от нее всевозможные обиды и даже оскорбления — эта бессловесная привязанность собаки, лижущей
руки бьющего ее хозяина.
— Обдумывал я эти последние слова «немца» особенно после сонного видения, когда я с этим богопротивным делом навсегда прикончил… Дума у меня явилась, что говорил он
от нечистого… Путы на меня наложил перед смертью, путы бесовские. Много раз решался я этот пузырек выкинуть и снадобье вылить, да бес-то еще, видно, силен надо мной,
рука не поднималась… Схоронил я его в укромном месте… Умру — никто не найдет…
Через несколько минут перед Дарьей Николаевной уже стоял Кузьма Терентьев. Вглядевшись в него, она, даже при всей крепости своих нерв, вздрогнула. Он был положительно непохож на себя. Бледный, осунувшийся, с впавшими глубоко в орбиты, блестевшими зловещим огнем глазами, с судорожно сжатыми в кулак
руками, он стоял перед Дарьей Николаевной каким-то карающим привидением. Салтыкова в первую минуту отступила
от него на шаг, но затем быстро пришла в себя и не без злобной иронии спросила...
«Ишь, наши «женишок с невестушкой» — как звала, с легкой
руки отца Николая, Машу и Костю дворня — ходят точно чужие, не взглянут даже лишний разок друг на друга. Врал старый пес про какую-то привязанность с детства… — думала Салтыкова, припоминая слова «власть имущей в Москве особы». — Они, кажись, друг
от друга стали воротить рыло…»
Салтыкова обхватила голову Кости обеими
руками, нагнула ее к себе и впилась в его губы страстным, чувственным поцелуем. Костя бился около нее как бы в лихорадке. Она приписала это волнение юноши
от близости красивой молодой женщины.
Раз государь увидел своего любимца яростно оборонявшегося и
руками и ногами
от другого служителя, который бил его немилосердно. Петр Федорович, узнав, что соперником шута был полковой мусорщик, с досадой воскликнул...
Он знал, что Кузьма спас ее, избитую Салтыковой,
от жестоких
рук этого изверга, что она нашла себе приют у графа Бестужева-Рюмина, но дальнейшая ее судьба была ему неизвестна.
— А надену на палец этот перстень, да и пошлю ей, Машке-то, в подарочек… По перстню-то она подумает, что эта
рука ее Костиньки, дружка милого, что его на свете в живых нет…
От горя и сама окачурится…
Читатель не забыл, надеюсь, переполох, происшедший в монастыре, после обнаружения содержимого в ящике, обмороков и болезнь Маши, чуть не сведшую ее в могилу. Не забыл также, что Кузьма Терентьев подстерег Ананьича с данным ему игуменьей Досифеей ящиком и успел отбить
от него мертвую
руку. Он зарыл ее близ монастыря, сняв предварительно кольцо, которое спрятал в карман своей поддевки. На этот раз он решил не пропивать его, тем более, что деньги у него на пьянство были.
— Значит рука-то эта не его была… Ах, она подлая, ах, она душегубица!.. — говорили некоторые из монашенок, и
от них впервые узнала Маша, что весь монастырь знал о присылке ей рокового гостинца — знал и глубоко молчал.
— Он назвал себя так… Он повинился мне во всем… Присылка
руки было, действительно, дело
рук Салтыковой… Прости ей, Господи… Этот Кузьма купил
руку в «скудельне» и надел утаенный
от тебя перстень, который твой теперешний жених дал ему для передачи… Затем он подстерег Ананьича и отнял у него
руку… Старик, царство ему Небесное — Ананьич умер за полгода до момента нашего рассказа — утаил
от меня это происшествие, боясь обеспокоить…
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель
от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Освободясь
от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К ней обратясь с листком в
руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют. Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт же скромный, хоть великий, // Ее здоровье первый пьет // И ей куплет передает.
Час
от часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно с ней. В ее покое // Они сидят в потемках двое; // Они в саду,
рука с
рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, // В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль край одежды целовать.
Но вот багряною
рукою // Заря
от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Она его не подымает // И, не сводя с него очей, //
От жадных уст не отымает // Бесчувственной
руки своей… // О чем теперь ее мечтанье? // Проходит долгое молчанье, // И тихо наконец она: // «Довольно; встаньте. Я должна // Вам объясниться откровенно. // Онегин, помните ль тот час, // Когда в саду, в аллее нас // Судьба свела, и так смиренно // Урок ваш выслушала я? // Сегодня очередь моя.