Неточные совпадения
Временщиком стал новый немец, но это был Миних. Он мечтал об исправлении внутренних дел в духе Петра I, в особенности об ослаблении Австрии
и о взятии Константинополя. Старый герой надеялся достигнуть заветной цели, с помощью юного товарища, Фридриха II прусского, который тогда начал войну за австрийское наследство, чтобы уничтожить свою соперницу, императрицу Марию Терезу. Не прошло
и пяти месяцев, как Россия очутилась в руках нового временщика. На этот раз пришла очередь
графа Андрея Ивановича Остермана.
Он привлек на свою сторону герцога Антона, которого оскорбляло первенство по одному имени,
и графа Линара, который не довольствовался первенством в покоях правительницы. В пользу ему послужило личное отвращение Анны Леопольдовны к первому министру, который надоедал ей скучными делами
и угнетал её своим могуществом.
Ехавший в карете старик был действительно бывший канцлер
граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. В то время ему уже были возвращены императором Петром III чины
и ордена, но хитрый старик проживал в Москве, издали наблюдая совершающуюся на берегах Невы государственную драму
и ожидая ее исхода. В описываемое время Бестужеву принадлежали в Москве два дома. Один был известен под именем Слободского дворца. Название это он получил от Немецкой слободы, в которой он находился.
Это-то местность
и принадлежала
графу Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину.
Другой дом Бестужева находился в приходе Бориса
и Глеба, что у Арбатских ворот. Во время своей опалы, наезжая в Москву,
и теперь, живя в этом городе уже после дарованных милостей, Алексей Петрович поселился в этом втором доме, так как «слободский» напоминал ему Петербург
и навевал неприятные
и беспокойные мысли. В этот-то свой дом
и привез
граф Бестужев-Рюмин свою неожиданную, все еще не приходившую в чувство спутницу.
Надо заметить, что
граф будучи искусным дипломатом, ловким царедворцем
и вообще умнейшим человеком своего времени, далеко не отличался добротой
и другими христианскими добродетелями.
Карабанов рассказывает, что когда по смерти
графа Мусина-Пушкина, жена его просила канцлера Бестужева исходатайствовать возвращение отнятого в казну большого имения, по сиротству детей, на их воспитание, то канцлер сказал, что он сомневается, чтобы императрица Елизавета Петровна на все без изъятия согласилась
и прибавил...
При таком нравственном облике естественно, что
граф Алексей Петрович не по влечению своего «доброго сердца» принял к себе в карету
и вез домой бесчувственную, совершенно незнакомую ему девушку.
По приезде домой,
граф сдал привезенную им девушку на попечение женской прислуги его дома, строго наказав ухаживать за нею, как за его дочерью, вызвать врачей,
и когда она оправится, доложить ему.
Домашние средства, принятые старухой Ненилой Власьевной, ровесницей
графа, состоявшей у него в ключницах
и экономках, привели к быстрым результатам.
Прошло несколько дней. Марья Осиповна встала с постели
и сидела в кресле; она даже сделала несколько шагов по комнате, но была еще очень слаба, а потому об ее выздоровления не докладывали
графу.
О ней доложили
графу,
и Алексей Петрович потребовал ее к себе в кабинет, где усадил в покойное кресло, а сам сел в другое, у письменного стола.
По прибытии в Москву,
граф поместился в новопостроенных палатах своих на Шаболовке, совершенно глухой
и пустынной местности, сделавшейся немедленно центром, куда стремилась вся московская знать. В ожидании коронации,
граф вел рассеянную, веселую жизнь. Дом его был открыт для званых
и незваных,
и хлебосольство
графа скоро вошло в пословицу.
Не забыт был
и любезный сердцу
графа Григория Григорьевича простой или, как тогда называли, «подлый» народ. На дворе
графа были устроены громадные навесы
и под ними столы со скамейками, куда народ пускался поочередно, сохраняя образцовый порядок, что было одним из первых условий дарового, сытного угощения, иначе нарушителя ожидало другого рода угощение — тоже даровое
и тоже сытное, но только на графской конюшне
и не из рук повара, а от руки кучера.
Веселая
и казалось праздная жизнь не мешала
графу исполнять повеление своей государыни. Он повидался с Бестужевым
и «власть имущей в Москве особой», получил от них обоих подтверждение истины рассказов Кости
и Маши о деяниях Дарьи Николаевны Салтыковой, прислушался к народному в Москве о ней говору
и обо всем подробно донес императрице. Вскоре был получен ответ: «нарядить тайное следствие».
Через несколько дней Дарья Николаевна Салтыкова, находившаяся в Троицком, была арестована. Рассказывали, что «грозная помещица» оказала сопротивление. Она билась как тигрица в руках полицейских, кусалась, царапалась
и, когда была привезена в Москву, чуть не ударила по лицу обер-полицеймейстера. Последний счел своим долгом сообщить обо всем этом
графу Орлову. Тот приказал не церемониться с арестанткой.
Тогда Дарью Николаевну связали по рукам
и ногам
и припрятали так, что ей был виден только клочок неба да четыре стены ее каземата. Она кричала, ругалась, но в конце-концов смирилась. Тайное следствие раскрыло такие ужасающие подробности совершенных этой «женщиной-зверем» злодеяний, что
граф Григорий Григорьевич снова счел необходимым донести об этом императрице.
Марья Осиповна сидела после трапезы в своей келье
и далеко не заинтересованная мелочами монастырской жизни, быть может, одна из всего монастыря не знала о посещении матушки-игуменьи ее спасителем
графом Алексеем Петровичем Бестужевым. Она внимательно читала псалмы Давида
и вся была поглощена поэтически пророческим содержанием этой книги.
— Разве ты не знаешь, что твоя приемная мать
и лиходейка Салтыкова уже никому теперь вредить не может, она под арестом
и над ней производится строгое следствие. Дело началось по твоему показанию, данному
графу Бестужеву… Он был у меня сегодня
и передал, что на днях за тобою пришлют от государыни… Ее величество хочет видеть тебя
и порасспросить…
Граф, кроме того, передал мне, что ты не возвратишься более в монастырь…
Марья Осиповна поняла, конечно, почему
и мать Досифея, при разговоре с ней чуть лишь коснулась этого присыла
и сообразила, что мать-игуменья, конечно, не сказала об этом даже
графу Бестужеву.
Марья Осиповна молча повиновалась. Ласковый голос императрицы, ласковый взгляд, доступность ее
и простота положительно очаровали несчастную девушку, она почти совершенно успокоилась
и толково стала отвечать на вопросы государыни. Она повторила ей все то, что два года тому назад рассказывала
графу Бестужеву-Рюмину,
и искренность этого рассказа окончательно убедила императрицу в виновности Салтыковой.
Она поняла из слов
графа Орлова, что монастырь хранит эту тайну, касавшуюся, вероятно, какой-нибудь новой выходки «Салтычихи», а для суда
и обвинения последней было уже достаточно данных
и без новых розысков.