Неточные совпадения
Надо заметить, что в то
время в Большом театре кресел было всего три ряда и садились в них
одни старики, важные сановники. В ложах второго яруса можно было видеть старух, с чулками в руках, и стариков — купцов в атласных халатах, окруженных чадами и домочадцами.
Таврический дворец,
один из многочисленных памятников блестящего царствования Екатерины II, до сих пор почти в неизмененном виде сохранившийся на Воскресенском проспекте, с тем же обширным садом, прудами, островками, каскадами и беседками, два раза во
время жизни светлейшего князя Григория Александровича Потемкина-Таврического находился в его владении.
Но в то
время, когда парижане занимались разговорами о чудачествах князя, банкир отсчитал
одной даме шестьдесят тысяч червонцев за то, чтобы она выкрала из бюро страстно влюбленного в нее министра «известные бумаги».
В комнату, где лежал князь, имели доступ только самые близкие люди и благоприятели светлейшего, а из служащих —
один Василий Степанович, навещавший по
временам князя и зорко следивший за столом, на котором лежали бумаги, карандаш, прутик серебра, маленькая пилка и коробочка с драгоценными камнями разного цвета и вида.
— Сегодня суббота… Через неделю я приеду сюда в это же
время… Теперь ты знаешь дорогу и можешь приехать
одна… Впрочем, карета, которая привезла нас сюда, будет ожидать тебя у подъезда моего дома и доставит тебя без хлопот в этот глухой уголок Петербурга… За это
время я извещу Потемкина, и он также приедет сюда… Мы оба будем тебя ждать после трех часов…
Будущему «великолепному князю Тавриды» приходилось в это
время занимать неподходящие должности и делать страшные скачки от
одного дела к другому.
Не
один он, впрочем, боготворил в то
время императрицу — ее боготворила вся Россия.
С этого
времени начинается исключительное влияние Потемкина на дела государственные и ряд великих заслуг, оказанных им России. Тонкий политик, искусный администратор, человек с возвышенной душой и светлым умом, он вполне оправдал доверие и дружбу императрицы и пользовался своею почти неограниченною властью лишь для блага и величия родины. Имя его тесно связано со всеми славными событиями Екатерининского царствования и справедливо занимает в истории
одно из самых видных и почетных мест.
Но не
одни эти приманки привлекали посетителей в этот укромный, веселый уголок, прозванный среди молодежи того
времени «Капуей».
Князь, по обычаю вельмож того
времени, держал открытый стол. В числе незваных гостей, почти ежедневно являвшихся обедать к светлейшему, был
один отставной генерал.
Один богатый молодой офицер, одержимый недугом честолюбия, купил за большие деньги у своих товарищей право бессменно провести трое беспокойных суток в приемной князя, часто страдавшего бессонницей и катавшегося иногда в такое
время на простой почтовой телеге то в Ораниенбаум, то в Петергоф, то за тридцать пять верст по шлиссельбургской дороге в Островки, где и поныне возвышаются зубчатые развалины его замка.
Для того
времени уже
одним этим цель образования считалась более чем достигнутой — князь и княгиня были довольны и преподавателями, и сыном.
Упомянутая нами приятельница княгини Святозаровой княгиня Екатерина Романовна Дашкова является, как мы уже сказали,
одной из выдающихся женщин Екатерининского
времени и вполне заслуживает отдельной характеристики, хотя и играет в нашем повествовании второстепенную роль.
В то
время княгиня Зинаида Сергеевна уже жила вся
одною любовью к своему сыну Васе, молодому, блестящему гвардейскому офицеру.
Следует отметить, как
одну несимпатичную черту племянниц светлейшего, то обстоятельство, что они как бы совершенно забыли, упоенные роскошью и счастьем, о бедном мальчике-сироте Володе Петровском, товарище их детских игр во
время их скромной жизни в Смоленске.
«Светлейший хандрит» — это была
одна из самых страшных фраз того
времени.
Император много расспрашивал их атамана, который ему, между прочим, сказал, что они делают обыкновенно по шестьдесят верст в день во
время похода. Ни
одна кавалерия в Европе не может в этом отношении с ними сравниться.
В это же
время Румянцев с украинской армией переправился через Днестр, расположился, чтобы отвлечь турок, между этою рекою и Прутом и отделил
одну дивизию для обложения Хотина.
В
одном из пустынных в описываемое нами
время переулков, прилегающих к Большому проспекту Васильевского острова, ближе к местности, называемой «Гаванью», стоял довольно приличный, хотя и не новый, одноэтажный деревянный домик, в пять окон по фасаду, окрашенный в темно-серую краску, с зелеными ставнями, на которых были вырезаны отверстия в виде сердец.
— Его надо познакомить с «гречанкой», — решил
один из друзей князя, молодой граф Сандомирский, красивый мужчина,
один из завзятых «дон жуанов» того
времени.
Временами «великолепный князь Тавриды» по целым часам стоял на коленях, бил с рыданием головой в пол перед образами, в горячей молитве, то в бешеной злобе катался по широким оттоманкам, изрыгая страшные ругательства и проклятия, а иногда по целым дням сидел, уставившись в
одну точку, грызя ногти, не слыша и не видя ничего и никого, и не принимая пищи.
Между тем
один генерал-адъютант, два флигель-адъютанта на лошадях, в сопровождении
одного эскадрона кирасирского князя Потемкина полка, в траурном одеянии, с литаврами, покрытыми черным сукном, возвестили городу о
времени выноса тела, которое назначено было на другой день в 8 часов утра.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.