Неточные совпадения
Несмотря на
то что
в описываемое нами время — а именно
в ноябре 1758 года —
не было ни юрких репортеров, ни ловких интервьюеров, ни уличных газетных листов, подхватывающих каждое сенсационное происшествие и трубящих о нем на тысячу ладов, слух о загадочной смерти молодой красавицы княжны, при необычайной, полной таинственности обстановке, пронесся, повторяем, с быстротою электричества, о котором тогда имели очень смутное понятие,
не только по великосветским гостиным Петербурга, принадлежавшим к
той высшей придворной сфере,
в которой вращалась покойная, но даже по отдаленным окраинам тогдашнего Петербурга, обитатели которых узнали имя княжны только по поводу ее более чем странной кончины.
— Во всяком случае, я никого
не назвал. Итак, князь Луговой очень пристально вглядывался
в даму, которая и
не думала отворачиваться от него; я даже заметил, что они обменялись довольно красноречивыми взглядами, это возмутило меня.
В то же время дама, заметив, что я на нее смотрю, обернулась
в мою сторону и наградила меня такой же прелестной улыбкой, которая разом усмирила мой гнев…
— Боюсь,
не будет ли это неделикатно или даже бесчестно. А между
тем надо доказать, что действуешь и говоришь
не наобум и что все-таки
в человеке осталась хоть капля разума. Впрочем, мы оба находимся
в довольно затруднительном положении, и некоторые исключения из общего правила могут быть дозволены.
— Ну, — сказал он им, когда они перестали смеяться. — Стоило из-за этого убивать друг друга? Если бы я
не подал вам совета объясниться хладнокровно и обстоятельно, один из вас, быть может, через несколько дней лежал бы
в сырой земле. Эх вы, юнцы! Знайте же раз навсегда, что
не стоит драться из-за женщины!.. Положим еще, если бы из-за законной жены! Да и
то…
С начала октября императрица Анна Иоанновна стала прихварывать. Это состояние нездоровья государыни, конечно,
не могло
не отразиться на состоянии духа придворных вообще и близких к императрице людей
в частности. Одно обстоятельство усугубляло страх придворных за жизнь государыни, несмотря на
то, что случившееся внезапное нездоровье Анны Иоанновны вначале было признано врачами легким недомоганием и
не представляло, по их мнению, ни малейшей опасности,
тем более что императрица была на ногах.
Действительно, его дед
в половине XII века был конюхом герцога Якова III Курляндского. Сына этого конюха называли Карлом. Он родился
в феврале 1653 года. Уже этот Бирон сделал сравнительно со своим происхождением значительную карьеру. Он изучил охоту и занимал впоследствии довольно видную должность
в герцогском ведомстве. Этим он был поставлен
в возможность
не только вести обеспеченную жизнь, но и открыть своим сыновьям перспективу на такую карьеру, которая была гораздо блестящее
той, которую он сделал сам.
После
того как Эрнст-Иоганн стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал
в Россию кавалера своего маленького двора с поздравлением своего родственника. Подкупами и интригами русский двор довел дело до
того, что
в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать
в герцоги
того, которого они десять лет
тому назад
не пожелали признать даже только равным себе.
8 ноября 1740 года Эрнст Бирон давал ужин, на котором
в числе приглашенных был и фельдмаршал Миних. Хозяин был сердит и рассеян, что
не могли
не заметить гости, так как, обыкновенно довольно разговорчивый, он
в этот вечер, видимо,
не находил
темы для беседы.
Миних
в первую минуту был поражен. Он подумал, что ему изменили, и готов был уже броситься к ногам Бирона и сознаться во всем. К счастью, это первое впечатление миновало, он сдержался и решил выждать,
не скажет ли регент чего-нибудь еще, из чего можно будет заключить, что он знает или догадывается о судьбе, готовящейся ему. Но Бирон переменил разговор и более
не возвращался к заданному Миниху вопросу, видимо сделанному для
того только, чтобы что-нибудь сказать.
Полковник Манштейн бросился на герцога и держал его, пока
не вошли
в комнату гренадеры. Они схватили его, а так как он,
в одном белье, вырываясь, бил их кулаками и кричал благим матом,
то они принуждены были заткнуть ему рот носовым платком, а внеся
в приемную, связать. Регента посадили
в карету фельдмаршала Миниха с одним из караульных офицеров. Солдаты окружили карету. Таким образом, пленник был доставлен
в Зимний дворец. Другой отряд гренадер арестовал Бестужева.
Ввиду
того что Густаву Бирону надлежит играть
в нашем повествовании некоторую роль, мы несколько дольше остановимся на его личности,
тем более что он является исключением среди своих братьев — Эрнста-Иоганна, десять лет терзавшего Россию, и генерал-аншефа Карла, страшно неистововавшего
в Малороссии. Густав Бирон между
тем был ни
в чем
не похожим на своих братьев, жил и умер честнейшим человеком и оставил по себе память, свободную от нареканий, вполне заслуженных его братьями.
Густав Бирон родился
в 1706 году
в отцовском именьице Каленцеем и рос
в ту пору, когда отчизна его, Курляндия, пройденная из конца
в конец русскими войсками, была разорена войной, залегала пустырями от Митавы до самого Мемеля,
не досчитывалась семи восьмых своего обычного населения, зависела и от Польши и от России, содержала на свой счет вдову умершего герцога Анну Иоанновну, жившую
в Митаве, и заочно управлялась герцогом Фердинандом, последним представителем Кетлерова дома,
не выезжавшим из Данцига и
не любимым своими подданными.
Но начать какую-нибудь было необходимо, потому что наследственной мызы
не могло хватить на пропитание трех братьев. И Густав задумал вступить на военное поприще, как более подходящее к его личным инстинктам и менее требовавшее именно
тех данных, которых Густав
не имел от природы и
не вынес из своего домашнего воспитания. К
тому же военная служба считалась
в доброе старое время несравненно почетнее всякой другой и, действительно, скорее выводила людей «
в люди».
Вследствие этих соображений Густав Бирон окончательно решил быть военным. Вопрос о
том, где проявить будущие свои военные доблести, вовсе
не существовал для Густава. По обычаю соотечественников, так сказать, освященному временем, он намеревался искать счастия
в Польше, к которой Курляндия состояла с 1551 года
в отношениях земельного владения.
Впрочем, кроме обычая,
в Польшу манило Густава Бирона и
то обстоятельство, что
в тамошней королевско-республиканской армии давно уже служил родной дядя его по отцу и туда же недавно определился брат Густава — Карл, бывший до
того русским офицером и бежавший из шведского плена, но
не обратно
в Россию, а
в Польшу.
Совместно с этими родичами начал Густав свою военную карьеру и первоначально продолжал ее с горем пополам. Последнее происходило оттого, что Польша, управляемая
в то время королем Августом II и Речью Посполитой, была вообще
не благоустроеннее Курляндии, беспрерывно возмущалась сеймами, которые, по свидетельству Бандтке, были
не что иное, как «скопище крамольников»,
не уживалась со своими диссидентами, утратила правду
в судах, наконец,
не воевала ни с кем, что лишало Густава возможности отличиться.
Его брат Эрнст Бирон стал властным и грозным временщиком у русского престола. Получив его приглашение, братья
не задумались оставить Польшу и
в том же 1730 году прибыли
в Россию, где старший, Карл, из польских подполковников был переименован
в русские генерал-майоры, а младший, Густав, капитан панцирных войск польской республики, сделан 1 ноября майором только что учрежденной лейб-гвардии Измайловского полка.
Но
та же женитьба оказалась далеко
не очень благоприятной для дочери Меншикова, которая, видя
в муже человека честного, понимала его ограниченность и крайнюю необразованность и, несмотря на окружавшую пышность и богатство,
не могла, по словам Бантыш-Каменского, гордиться счастьем, часто вспоминала о последних словах отца, что «
не один раз придется ей сожалеть о бывшем изгнании».
Человек далеко
не старый, но уже генерал-аншеф, гвардии подполковник и генерал-адъютант, Густав Бирон состоял
в числе любимцев своей государыни и, будучи родным братом герцога, перед которым единственно трепетала вся Россия,
не боялся никого и ничего; имел к
тому же прекрасное состояние, унаследованное от первой жены и благоприобретенное от высочайших щедрот; пользовался всеобщим расположением, как добряк,
не сделавший никому зла; едва ли, что всего дороже, мог укорить себя
в каком-нибудь бесчестном поступке; наконец,
в качестве жениха страстно любимой девушки, видел к себе привязанность невесты, казавшуюся страстною.
— Нет, — резко ответил Иван Осипович, — очарование улетучилось уже
в первый год. Я слишком ясно видел все, но меня останавливала мысль, что, решившись на развод, я выставлю напоказ свой домашний ад; я терпел до
тех пор, пока у меня
не оставалось другого выхода, пока… Но довольно об этом.
— Я никогда
не допущу этого. Да и она
не пожелает этого потребовать после
того, что произошло. Она вполне узнала меня
в тот час, когда мы расстались. Она побоится второй раз доводить меня до крайности.
— Может быть, когда он сделается юношей и самостоятельно вступит
в жизнь. Теперь же он ребенок — он ничего
не поймет из
той драмы, которая разыгралась
в доме его отца.
— Да, я знаю ее, — с горечью сказал Иван Осипович, — потому-то я и хочу во что бы
то ни стало оградить от нее моего сына. Он
не должен дышать воздухом, отравленным ее близостью, хотя бы
в продолжение часа!
Не беспокойся, я нисколько
не скрываю от себя опасности, которая грозит мне при возвращении Станиславы, но пока Осип подле меня, бояться нечего, ко мне она
не приблизится, даю тебе слово.
Двадцативосьмилетняя красавица, высокая ростом, стройная, прекрасно сложенная, с чудными голубыми глазами с поволокой, с прекрасными белокурыми волосами и ослепительно белым цветом лица, чрезвычайно веселая и живая,
не способная, казалось, думать о чем-то серьезном — такова была
в то время цесаревна Елизавета Петровна.
Далее тянутся воспоминания цесаревны. Она припоминает свою привольную, беззаботную жизнь
в Покровской слободе, теперь вошедшей
в состав города Москвы. Песни и веселья
не прерывались
в слободе. Цесаревна сама была тогда прекрасная, голосистая певица; запевалой у ней была известная
в то время по слободе певица Марта Чегаиха. За песни царевна угощала певиц разными лакомствами и сладостями: пряниками-жмычками, цареградскими стручками, калеными орехами, маковой избоиной и другими вкусными заедками.
Елизавета Петровна вздохнула. Жизнь
в Петербурге была
не та, что там, под Москвою. Здесь испытала цесаревна первое сердечное горе. Неосторожный Шубин поплатился за преданность ей — его арестовали и отправили
в Камчатку, где насильно женили на камчадалке.
Припомнились ей оба Бирона теперь именно, после выслушанного рассказа о происшедшем
в минувшую ночь. Искренно пожалела она Густава Бирона, а особенно его невесту Якобину Менгден. Что-то она чувствует теперь?..
Не то же ли, что чувствовала она, цесаревна, когда у нее отняли Алексея Яковлевича?
«Благородный господин Андрей Андреевич! Послан от нас
в Малороссию за нашими нуждами камердинер наш Игнатий Полтавцев, и ежели он о чем о своих нуждах просить будет, прошу, по вашей к нам благосклонности,
в том его
не оставить.
В чем к вам
не безнадежною остаюсь, вам доброжелательная Елисавет. Июля 11 дня 1737 года».
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня
не первый год, а
в душе при этих шутках кошки скребут, знаю тоже, какое дело и мы затеваем.
Не себя жаль мне! Что я? Голову
не снимут, разве
в монастырь дальний сошлют, так мне помолиться и
не грех будет… Вас всех жаль, что около меня грудью стоят, будет с вами
то же, что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
Посланники других держав удовольствовались аудиенцией у правительницы, но маркиз де ла Шетарди категорически требовал, чтобы ему дозволили представиться самому царю, которому
не исполнилось еще
в то время и года.
— Конечно, — между
тем продолжал врач цесаревны, — ее
не казнят публично и
не умертвят даже, но ее постригут
в монастырь, как это
в обычае
в здешней стороне.
Но мало-помалу желание устранить
в Петербурге немецкое влияние и заменить его французским взяло верх над всеми прочими соображениями,
тем более что
в XVIII веке государства
не придерживались еще современного принципа невмешательства
в чужие дела. Французское правительство поэтому пришло само к
тому убеждению, что это дело вполне заслуживает внимания короля и что
не следует огорчать принцессу Елизавету отказом.
Остерман
не хотел отвечать на это требование решительным отказом и
в то же время
не хотел согласиться на аудиенцию у царя, который был слаб здоровьем.
Русский двор сделал вид, что ему ничего
не известно, и, желая отделаться от посторонних затруднений,
в тот момент, когда ему угрожала серьезная опасность, он уступил требованиям французского правительства относительно церемониала.
Между
тем в доме посольства люди были вооружены, пистолеты заряжены и компрометирующие бумаги были сожжены. Посольство готовилось выдержать осаду, но никто
не дерзнул посягнуть на посланника.
Смелость и невозмутимое хладнокровие Шетарди невольно внушали к нему уважение. Он действовал решительно и чуть
не открыто работал над погибелью
тех, кто мешал осуществлению его планов, но
в то же время относительно правительницы
не упускал ни малейшего правила, требуемого этикетом и вежливостью. Проведя весь день с цесаревной, он отправлялся вечером во дворец, был внимателен и предупредителен к Анне Леопольдовне, а от нее уезжал на тайное свидание с Лестоком и Воронцовым.
Неожиданное известие о
том, что фельдмаршал Ласси, командовавший русскими войсками, вступил на неприятельскую территорию и взял приступом крепость Вильманстранд, едва
не погубило дела. Узнав об этом, Шетарди поспешил к великой княжне и застал ее
в отчаянии. Он старался поддержать
в ней бодрость духа.
Выражение лица цесаревны, ее голос свидетельствовали о чрезвычайном волнении. Маркиз видел, что она
не в состоянии далее скрывать свои намерения и терпеливо ждать развязки. Зная непостоянство и неустойчивость Елизаветы Петровны, он понимал, что, рискнув всем
в первую минуту, она могла погубить все дело минутной слабостью. Он видел, что ему необходимо поддерживать
в ней мужество, и решился представить ей на вид, что если борьба будет начата,
то единственным спасением может быть успех.
Узнайте же, что по сведениям, полученным мною из верного источника, теперь идет речь о
том, чтобы заключить вас
в монастырь, где вы бы теперь уже были,
не случись некоторых обстоятельств, помешавших этому; но как нельзя более вероятно, что эта отсрочка
не будет долго продолжаться.
Единственная разница лишь
та, что, ничего
не предпринимая, вы приводите
в отчаяние ваших друзей, тогда как, выказав мужество, вы сохраните сторонников, которых ваше несчастье лишь сильнее побудит отомстить за него, избавив вас от опасности
тем или другим способом.
— Что касается до меня, — отвечала Елизавета Петровна, —
то раз-другой я могу сказать, что меня нет дома, но
в третий раз отказать уже будет неловко… Да я и
не имею на
то причин… Вчера, например, как я могла бы отказать ему, когда мы случайно встретились у моего крыльца?
При этих словах солдаты подняли его и отнесли
в сани, где он и оставался все время, пока объявляли приговоры другим. Всем им было объявлено помилование без возведения на эшафот. Когда народ увидал, что ненавистных немцев
не казнили, «
то встало волнение, которое должны были усмирять солдаты».
Известие о переменах
в Петербурге еще
не доходило до Лемеш, а все самые блестящие представления старушки о величии сына до
того далеки были от внезапно поразившей ее действительности, что нетрудно понять ее недоверчивость. Наталья Демьяновна собралась с сыном Кириллом, дочерьми, внуками и внучатами, родными, двоюродными и пустилась
в путь-дорогу.
Так были награждены при вступлении на престол и по случаю коронации приближенные лица и
те, которые способствовали перевороту
в ночь на 25 ноября 1741 года, но императрица
не позабыла и остальных своих подданных.
Шубин недолго оставался при дворе. Камчатская ссылка совершенно расстроила его здоровье. Он предался набожности, дойдя до аскетизма, и просил увольнения от службы. На это увольнение согласились быстро главным образом потому, что бывший любимец, конечно,
не мог быть приятен новому, имевшему
в то время громадную силу при дворе, — Алексею Григорьевичу Разумовскому.
Несмотря, однако, на свой ум и ловкость, Бестужев никогда
не сумел приобрести вполне благорасположение императрицы. Ему недоставало
той живости
в выражениях, которая нравилась государыне,
в обхождении его была какая-то натянутость, а
в делах мелочность, которая была ей особенно противна. Бестужев был настолько хитер, чтобы сразу понять, как необходима была для него при дворе сильная подпора. Он ухватился за Разумовского.
Одному ему отпускалось рыбное кушанье,
в то время, когда государыня и весь двор держали строгий пост, а граф Бестужев принужден был обратиться к патриарху Константинопольскому за разрешением
не есть грибное.
В следующем году шла новая пьеса «Сила любви и ненависти», драма
в трех действиях, переведенная с итальянского, но
не имела успеха.
В том же году там же исполнялась сказка
в лицах «О Яге-бабе»,
в которой главную роль играл обер-гофмаршал Дмитрий Андреевич Шепелев.
В этой оперетке участвовали придворные певчие, набранные
в Малороссии; из них отличался прекрасным голосом и искусным пением Виноградский. Он, как уверяли тогда, «удивлял самих итальянцев».
Это
не помешало
тому, что
в начале царствования Елизаветы Петровны — насадительницы всего русского — положено было основание народному русскому театру.
Мольеров лицемер до
тех пор
не падет
В трех первых действиях, доколь пребудет свет.