Неточные совпадения
В один из далеко не прекрасных для последнего воскресных вечеров 1871 года он вместе со своим товарищем, Михаилом Масловым,
сидел в первом ряду «Буффа», что было запрещено даже в других, не находившихся под начальственным запретом театрах, как вдруг, в антракте, подходит к молодым
людям известный в то время блюститель порядка в Петербурге Гофтреппе, в сопровождении полицейского офицера.
Всех почти, кого встретили они в первых рядах партера, они знали, если не лично, то по фамилиям — это были сливки мужской половины петербургского общества, почтенные отцы семейств рядом с едва оперившимися птенцами, тщетно теребя свои верхние губы с чуть заметным пушком, заслуженные старцы рядом с
людьми сомнительных профессий, блестящие гвардейские мундиры перемешивались скромными представителями армии, находившимися в Петербурге в отпуску или командировке, изящные франты
сидели рядом с неотесанными провинциалами, платья которых, видимо, шил пресловутый гоголевский «портной Иванов из Парижа и Лондона»; армяне, евреи, немцы, французы, итальянцы, финны, латыши, татары и даже китайцы — все это разноплеменное население Петербурга имело здесь своих представителей.
Кроме дамы, в ложе
сидел молодой
человек, лет двадцати трех, смуглый брюнет, тоже не похожий на сына туманного Альбиона.
Когда Савин пришел в казино, красавица мексиканка уже
сидела с матерью, братом и молодым
человеком, который их встретил на станции.
Он
сидел за письменным столом, заваленным разными бумагами, напротив его помещался его письмоводитель — молодой
человек.
— Господа судьи, — начал он, — на скромной скамье подсудимых суда исправительной полиции
сидит в настоящую минуту
человек далеко не скромный. Вы только что слышали показания свидетелей, обрисовавших вам возмутительное поведение подсудимого, по отношению к полицейскому сержанту Флоке и комиссару Морелю. Неудовольствовавшись этим, обвиняемый позволил себе бранить неприличными словами Французскую республику и высших представителей.
В пекарне колебался приглушенный шумок, часть плотников укладывалась спать на полу, Григорий Иванович влез на печь, в приямке подогревали самовар, несколько
человек сидело за столом, слушая сверлящий голос.
Придет покупатель, лавка полным-полнехонька народом, десятка полтора
человек сидят в ней по скамейкам либо стоят у прилавка, внимательно рассматривая в книгах каждую страницу.
— Иди, иди, дочурка! — ободряет ее матушка, — здесь все добрые
люди сидят, не съедят! Федор Платоныч! дочка моя! Прошу любить да жаловать!
Неточные совпадения
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он
человек праздный и, верно,
сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также
человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Мужчины почтенных лет, между которыми
сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то
человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не в силах войти ни во что.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике
сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный
человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.
Впрочем, зять вряд ли мог быть
человеком опасным, потому что нагрузился, кажется, вдоволь и,
сидя на стуле, ежеминутно клевался носом.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский
человек — какой-то пропащий
человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова,
сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.