Неточные совпадения
В то время юнкера служили на старых правах,
были приняты в обществе офицеров и
жили с ними на товарищеской ноге.
Это расположение полка, а также и его традиции налагали на полковую жизнь особый отпечаток тесного товарищества. Офицеры
были всегда вместе,
жили одной семьей, клуб же связывал их еще больше. Натянутых товарищеских отношений, часто встречавшихся в петербургских гвардейских полках, не существовало, и даже разгульно-гусарские кутежи носили чисто семейный характер.
Когда мадемуазель Эрнестина,
прожив три года, уехала за границу, он
был неутешен, не хотел слушаться новой гувернантки, старушки Пикар, и с того времени начались проявления его несдержанности, прямо необузданности — черты, которые — он сам сознавал это — остались до сих пор в его характере.
Каждый день он
был у Маргариты Гранпа, жившей тоже по Торговой улице, невдалеке от дома, где
жила Горская, возил ей букеты и конфеты.
Аркадий Александрович
жил в правой половине нижнего этажа, где у него
были так называемые
жилые комнаты, маленький зал, приемная, гостиная, кабинет и спальня.
— За вычетом огромной истраченной тобою суммы, ты, как видишь, имеешь в твоем распоряжении еще хорошее состояние, которое может
быть названо богатством. Кроме имений, у тебя изрядный капитал и при умении и, главное, при желании работать, — ты можешь всю жизнь
прожить богатым человеком, не отказывая ни в чем себе и принося пользу другим… Дай Бог, чтобы уроки молодости, за которые ты заплатил чуть ли не половиной своего состояния, пошли тебе впрок. Тогда это с полгоря… Деньги вернутся, они любят хорошие руки…
— Да, я… Меня отвезет туда тетя Фанни, и я
буду жить в доме дочери ее гувернантки.
Некоторые
были ему, впрочем, известны, как, например, то, что Маргарита Гранпа снова переехала
жить к отцу, — другие его не на шутку обеспокоили.
Когда Николай Герасимович прибыл к месту своего назначения в Пинегу, то местная администрация
была уже уведомлена об отмене первоначального распоряжения и о дозволении отставному корнету Савину
проживать, где ему угодно.
Представившись августейшему главнокомандующему и зачисленный по роду оружия в названный нами казачий полк, Николай Герасимович принужден
был жить в Кишиневе, ожидая прибытия этого полка, стоявшего в Подольской губернии.
Это
было в двадцатых числах августа, и ему не долго пришлось
прожить без дела.
Настя, с ее вызывающей желания красотой, не могла восполнить ту потребность настоящей всепоглощающей любви,
быть может эфемерной, но казавшейся достижимой, потребность которой
жила в разбитом сердце Николая Герасимовича.
Виновник же этой тревоги мчался в курьерском поезде, туда, в Западную Европу, где он делался, по его мнению, вольной птицей, где он
будет жить как хочет, как ему нравится, не подвергаясь пересудам разных чопорных старушек, провинциальных кумушек, которым все надо знать, во все сунуть свой нос.
В этом итальянском городе
живет много русских, а ко времени прибытия туда Савина, там находилось несколько его петербургских знакомых, которых он хотя и давно не видал, но связи с которыми не
были нарушены.
Живя во Флоренции, вы поражаетесь фланерству этих молодых людей высшего круга, положительно ничего не делающих, нигде не служащих и ничем не занимающихся, а слоняющихся с утра до вечера везде, где полагается
быть.
Они не только переполнены, но просто битком набиты, и все, что только может
быть превращено в
жилое помещение и
быть сдано, превращается и сдается.
Хорошо, однако, идти спать тому, кто
живет в Риме, кто наконец нашел себе помещение, приют, но
есть много простого деревенского народа, которому возвращаться домой слишком далеко, а нанять себе ночлег слишком дорого.
Оказалось, что Николеско женился на итальянке, оперной примадонне, которая
пела в театре «Scala», имеет двух детей, виллу вокрестности города и
живет припеваючи с певицей-женой.
В тот же вечер они условились, что поедут в Геную и Сан-Ремо, где пробудут около месяца, после чего приедут в Венецию, где
будет их ожидать графиня, а
пожив в Венеции, все вместе поедут на лето в Россию.
Оказалось, что дамы эти
живут под одним с ним кровом и занимают апартаменты в первом этаже. Собрать о них сведения
было таким образом совсем легко.
Николай Герасимович видел ее и раньше мельком в Булонском лесу и на скачках, но в то время она еще не
была пущена в ход, «lancée», как выражаются французы, в высшем полусвете,
живя с каким-то шоколадным фабрикантом.
С последней Савин
был знаком раньше, но младшую, Елиз, которую все звали Лили, он не знал, так как она в Париже в последнее время не
жила,
будучи на содержании у берлинского банкира-миллионера барона Шварцредера.
— Барона Шварцредера я не люблю, и если
живу с ним, то потому только, что надо же мне
жить с кем-нибудь, раз я попала на эту дорожку. Я на нее
была увлечена примером моей сестры и моим легкомыслием, — вздохнула она.
— Что касается миллионов барона, то я к ним отношусь очень хладнокровно. Я не из тех женщин, которые смотрят на деньги, как на главный двигатель их жизни. Да и барон, хотя и миллионер, но не из тех людей, которые тратят свои миллионы на женщину, с которой
живут. Многого я ему не стою, и я не стараюсь его обирать, так как это не в моем характере. С годами, с опытностью, может
быть, это разовьется и во мне, как у других женщин, но пока эти алчные чувства, вероятно, спят во мне… Они чужды мне…
— Как, что из этого? К чему
было покупать все это, когда я просил тебя не бросать так деньгами. Я не миллионер, как Шварцредер, и должен
жить по средствам. Этот счет я даже не могу уплатить…
«Я вас разлюбила и
жить больше с вами не могу, не ищите и не преследуйте меня, так как это ни к чему не поведет. Я взяла у вас тридцать тысяч франков, которые мне нужны в настоящую минуту, но отдам их вам скоро, не беспокойтесь о них.
Будьте счастливы без меня. Лили».
В этой второй квартире и
было собственно
жилое помещение хозяйки магазина, жившей там с мужем, сыном и дочерью.
Среди скромных заказчиц Софьи Александровны в то время, когда она
жила в описанной нами убогой квартирке на Песках,
была одна экономка одинокого чиновника, жившего на Большом проспекте Васильевского острова, рядом с вычурным домом Колесина.
Несмотря на то, что они после свадьбы стали
жить на широкую ногу, — Михаил Дмитриевич нашел прекрасную квартиру на Сергиевской и роскошно меблировал ее, — жизнь они вели сравнительно уединенную и, не считая театров и концертов, которые усердно посещали, круг их знакомых
был очень ограничен.
По одному этому запаху можно
было заранее догадаться, что в этой квартире
живет хорошенькая женщина.
— Мы
будем жить вместе… Попробуй он явиться.
— Скандал, так скандал, но до тебя я его не допущу, пока
жив, можешь
быть спокойна.
Недели с две мы с ней счастливо
прожили, тихо, а потом и пошло, наряды не наряды, выезды не выезды, за границу покатили, да года в полтора-два триста тысяч — все, что у меня
было, она и ухнула.
И умно сделала матушка, потому опять бы с моей Маргариткой может
быть на полгода сошелся и все
прожил.
— Дай, думаю, у ней побываю да порасскажу, может она моему горю и поможет, образумит своего соколика… Где исправник не сможет, там баба, думаю, в лучшем виде дело отделает… Ха, ха, ха… Больше мне от вас ничего и не надобно… Чтобы он только бросил Маргаритку-то, да и имение, как ни
есть, отнял… Один бросит, другой бросит, надоест менять ей, она ко мне и вернется… Одной этой мыслью и
живу. Люблю ее, люблю, подлую… Кабы не надежда эта, давно бы пулю в лоб пустил… пулю.
Одно спасенье для флигеля и для
жилых построек
было то, что они
были отделены от него густыми деревьями.
Де Грене и Тонелли
были его приятелями. Первый
жил в Москве с начала восьмидесятых годов и
был хорошо известен в Белокаменной. Савин знал его еще по Парижу, где они вместе немало кутили.
В свое время он
был человек со средствами, но кутежи и женщины его разорили. Он получил место в Москве, надеясь, что в России остепенится и поправит свои денежные дела. Но горбатого одна могила исправит. И в Москве де Грене продолжал
жить не по средствам и вскоре запутался и влез в неоплатные долги.
Тонелли
жил в Москве давно,
был принят почти всюду, хотя никто не знал, кто он такой и на какие средства он
живет.
— А стоите ли вы, чтобы с вами поступали иначе…
Живя со мной, вы имели любовницу в Серединском, куда перевезли ее из Руднева, вашу ключницу Настю… Вы в последний раз ездили туда не для межевания… Межевание
было — один предлог… Вы ездили к ней, и так, видимо, увлеклись любовью, что не доглядели за домом, и он сгорел.
Да и в Ницце у него
было очень много дел: он купил виллу, куда и перевез
жить Мадлен.
Живи он на определенный доход, как в
былые времена, дело
было бы иное, но бросившись в игру, игру сумасшедшую, кончающуюся десятками, даже сотнями тысяч ежедневно, ему не
было основания стеснять в чем-либо любимую женщину.
Будь он дома, в России, он,
быть может, и сумел бы поправить свои дела, а
живя за границей, он должен
был поневоле доверяться разным управляющим, которые довершали его разорение.
Ничего не подозревавший до получения повестки, Савин
жил, как мы знаем, в Серединском, затем
был в Москве, доехал до Киева, вернулся обратно, и наконец, не имея никакого понятия о возбужденном о нем деле, уехал за границу, и только письма поверенного брата неожиданно выяснили ему, что он находится под следствием в России и даже, как бежавший, разыскивается калужским окружным судом.
Наконец, он мог взять другое имя, не неся за это никакой ответственности, так как
жить под своим именем
было все-таки опасно.
— Савин-то приказал долго
жить… — сказал он в этот же день за обедом Зиновии Николаевне, у которой, кстати сказать, в описываемое время
была уже громадная практика, и супруг ее видел только за обедом, да поздней ночью, когда Алексей Александрович возвращался из редакции.
— И ничуть не жаль,
пожил человек во всю и
будет… Еще неизвестно, что лучше,
прожить неделю в свое удовольствие, или годы рассчитывая, примеряя, применяясь… И кто из двух таких людей — бедный?
«Я уезжаю навсегда. Прощай.
Жить с тобой я не могу, не в силах. Я хотела
быть тебе верной женой, не смогла. Забудь меня. Я тебя не стою. Маргарита».