Несмотря на то, что казалось, что Николай Герасимович вел с конвоирующими его французскими жандармами оживленную беседу, в его голове зрел план избежать во что бы то ни стало этого предстоящего ему принудительного путешествия в Россию, этих страшных, носившихся в его воображении этапов родной страны, этого срама, тюрьмы и суда в родном городе.
Во-первых, потому, что Николай Герасимович мог быть убитым при таком сальто-мортале, а во-вторых, он рисковал быть убитым из револьвера жандарма в то время, когда вылезал из окна вагона.
Жандармы продолжали добродушно разговаривать между собою у противоположного окна, так что Савину было очень удобно привести в исполнение блеснувший в его голове план.
Он страшился сначала, не зная сколько времени он пролежал без чувств, и хорошо понимал, что сопровождавшие его жандармы на первой станции слезли и дали знать всюду по телеграфу о его бегстве и приметах.
До самого отъезда Савин страшно боялся, чтобы в нем не узнали русского, бежавшего от французских жандармов, и маркиза де Траверсе — от комиссара в Скевенинге.
После небольшой заминки у запертых дверей при безуспешной попытке проникнуть в подъезд обычным путём пришлось прибегнуть к лому, и с десяток соседей в сопровождении двух жандармов ворвались в здание.
Отбором штаб- и обер-офицеров занимался исключительно шеф корпуса жандармов.
Наконец, его величество повис поперёк дверного проёма, а шеф жандармов уже выбрался в кювет и с интересом огляделся вокруг.
После небольшой заминки у запертых дверей при безуспешной попытке проникнуть в подъезд обычным путём пришлось прибегнуть к лому, и с десяток соседей в сопровождении двух жандармов ворвались в здание.