Неточные совпадения
Князь, похожий на сестру,
был красавец в полном смысле этого слова, но на его матово бледном лице бурно прожитая ранняя юность положила свой отпечаток.
Вернувшись из-за границы,
князь поселился в своем великолепном доме на Тверской улице, куда для совместной с ним жизни приехала и окончившая курс в Смольном институте в Петербурге его сестра Александра Яковлевна, или, как он ее называл, Alexandrine. У последней
было отделенное по завещанию отцом и матерью приданое, состоящее из капиталов и имений в разных губерниях и в общей сложности превышающее миллион.
Понятно, что
князь и княжна
были кумиром московских гостиных, как более чем заманчивые жених и невеста. Первого спали и видели маменьки и дочки, а за второй вился постоянно целый хвост претендентов и старых, и молодых, и военных, и штатских.
Князь Владимир Яковлевич, с самой ранней юности избалованный женщинами, пресыщенный ими в Петербурге и за границей, не спешил выбирать себе подругу жизни, не заботился о продолжении доблестного и древнего рода
князей Баратовых, спокойно живя с сестрой, окруженный множеством крепостных слуг, на обязанности которых
было вести дом так, как
было «при стариках», за чем главным образом наблюдала ключница Гавриловна.
Князь Владимир Яковлевич сдался скорее сестры и в момент нашего рассказа
был уже объявлен женихом княжны Варвары Ивановны Прозоровской, увлекшей его детски-наивным выражением своего миловидного личика. Красавец
князь произвел на молодую девушку впечатление, а его богатство вскружило ей голову. Сама княжна сравнительно с миллионером женихом
была бесприданница. Они уже
были обручены, и свадьба
была назначена в январе.
Этот крик
был услышан слугами, которые и явились в кабинет его сиятельства. Их удивленным глазам представилась странная картина: лежавшего на диване
князя и валявшихся на полу двух барышень. Позванные горничные унесли бесчувственных княжон в апартаменты княжны Александры, где молодых девушек стали приводить в чувство. Княжна Александра Яковлевна пришла в себя первая.
Ввиду этих настойчивых слухов, а главное — отказа домашнего врача
князя выдать свидетельство о смерти, на чем главным образом
были и основаны толки о неестественной смерти жениха княжны Прозоровской, тело Владимира Яковлевича
было вскрыто, как бы для бальзамирования, которое
было на самом деле произведено.
Похороны молодого
князя Владимира Яковлевича Баратова, получившие, вследствие его смерти чуть ли не накануне свадьбы, романтический оттенок,
были чрезвычайно многолюдны. Весь петербургский бомонд
был налицо и частью пешком, а частью в самых разнообразных экипажах проводил гроб покойного из его дома в церковь Донского монастыря, на кладбище которого, в фамильном склепе
князей Баратовых, нашел вечное успокоение последний из их рода по мужской линии.
Горе сестры и невесты покойного
было неописуемо. Их несколько раз выносили из церкви в обмороке. Последний обморок с молодыми девушками произошел в момент опущения гроба в могилу. Великолепный поминальный обед в доме безвременного угасшего
князя завершил печальную церемонию.
Дом
князя Прозоровского находился на Никитской, близ церкви Вознесения. Он
был, как большинство московских домов того времени, одноэтажный, деревянный. Главный корпус стоял в глубине двора, в середине которого, как раз перед домом, разбит
был круглый садик с жидкой растительностью, в описываемое нами время занесенный снегом.
В самом доме
было множество комнат; зала, две гостиных, угольная составляли так называемую парадную часть дома. Убранство их
было несколько странно, хотя не отличалось от домов других московских бар средней руки, по состоянию к которым принадлежал и
князь Прозоровский. Рядом с вычурной мебелью попадались стулья домашнего, грубого изделия из простого дерева, окрашенные желтой краской; рядом с картинами заграничных мастеров висела мазня доморощенного крепостного живописца.
В Москве считали
князя «странным», «чудаком», иные шли даже далее и находили его поврежденным в уме. Он действительно
был страшно нервен и впечатлителен.
Как причину княжеских странностей и чудачеств в Москве рассказывали целый роман из его жизни. Говорили, что в молодости, вскоре после свадьбы, во время одной из поездок
князя с молодой княгиней в Москву из его Саратовского имения, на дороге на них напали разбойники. Последние
были дворовые люди, во главе с соседним помещиком вдовцом-красавцем, по уши влюбленным в княгиню. Преступная их цель
была украсть молодую женщину.
Цель
была достигнута. Княгиня Зоя Борисовна, находившаяся в интересном положении,
была привезена в дом укравшего ее помещика, находившийся в пяти верстах от имения
князя Ивана Андреевича, куда и вернулся несчастный, лишившийся своего сокровища, муж.
Князь боготворил свою жену.
Недолго
князю Ивану Андреевичу пришлось
быть счастливым с героиней-княгиней. Рождение дочери, княжны Варвары, стоило жизни матери.
Князь Иван Андреевич
был совершенно убит обрушившимся на него ударом. Около года он ни с кем ничего не говорил и казался совершенно сумасшедшим.
С годами это прошло, но странности в характере
князя остались. Всю свою любовь он перенес на свою дочь, Варвару Ивановну, царившую в доме неограниченною повелительницей и считавшую в числе своих верных рабов и старика отца. В детстве это
был прямо ребенок-деспот. С летами деспотизм несколько сгладился, но следы его остались в характере молодой девушки.
— Успокойтесь,
князь, — заговорил Сигизмунд Нарцисович, — ведь если человек умер, то ему уже не поможешь… Хорошо, что это случилось до свадьбы… Приятно ли
было вам видеть вашу дочь вдовою в первый же год замужества? Бог с ним и с богатством… Княжне Варваре Ивановне не нужно богатства… Она сама — богатство… ей нужно счастье, а счастья не мог дать ей этот больной человек.
Для вящей убедительности в своей речи он даже дотронулся рукою до плеча
князя. Он знал
князя Ивана Андреевича — похвала дочери
было лучшим успокоительным для него лекарством.
— Оставьте,
князь, дайте ей успокоиться, девушки обыкновенно лучше справляются со своими чувствами наедине… Княжна, конечно, потрясена неожиданностью удара… Она привыкла,
быть может, к мысли видеть в покойном своего будущего мужа, но чувство едва ли играло первую роль… Княжна ребенок и еще не знает любви… Этот брак
был актом послушания советам окружающих… За княжну не бойтесь… На ее здоровье это серьезно не повлияет… Спросите m-lle Лагранж… Не правда ли?
— А по-моему, ничего нет странного. Известно, какую жизнь вел в юности
князь Баратов… Если жечь свечку с обоих концов, то она сгорит скоро…
Князь несколько раз жаловался мне на общее недомогание и припадки грудных спазм. Последние, вероятно, и
были причиной его смерти, парализовав сердце.
В описываемый нами день в монастыре с самого раннего утра господствовало необычайное оживление, хотя день не
был праздничный, в который можно
было бы ожидать наплыва богомольцев. Дорогу, ведущую от монастырских ворот к главному храму, несколько послушников посыпали песком. Расчищали старательно дорожку, ведущую от храма к месту
князей Баратовых, и также посыпали густым слоем песку. В храме тоже чистили и убирали, переменяли свечи и оправляли лампады.
Был сороковой день смерти
князя Владимира Яковлевича Баратова. Еще за несколько дней
была заказана заупокойная литургия, после которой должна
была быть отслужена на могиле панихида. Этим и объясняется господствовавшее оживление в Донском монастыре.
Это
была Капочка, подруга детства княжны, дочь бедной дворянки, умершей, когда девочке
было шесть лет, — отца она лишилась ранее, — нашедшая приют в доме
князя Ивана Андреевича как своего родственника, хотя и очень дальнего.
Княжна Варвара Ивановна настояла, чтобы Капочку похоронили на месте, самом ближайшем к фамильному склепу
князей Баратовых. Хотя такое место оказалось очень дорогим, но
князь Иван Андреевич принужден
был исполнить каприз своей баловницы дочки. Ничем иным, как капризом, не мог он объяснить эту странную настойчивость княжны Варвары Ивановны. Не мог понять он и внезапную смерть Капочки.
При Станиславе Понятовском диссиденты потребовали удовлетворения своих жалоб и
были поддержаны Россией и Пруссией. В Варшаве собрался сейм. Люди благоразумные и умеренные не прочь
были уступить, но фанатики не соглашались, разражались огненными речами и тормозили ход прений. Русский посланник
князь Репнин приказал ночью арестовать четырех из них, самых ярых и влиятельных, и отправил в Россию. Противники диссидентов примолкли или разбежались, и закон, восстанавливающий прежние права некатоликов, прошел.
Поступок
князя Репнина
был крайне резок, но соответствовал, впрочем, с его поведением вообще. Высокомерие его с поляками и всякого рода насилия, которые он позволял себе в Польше, представляются в настоящее время изумительными и маловероятными. Они выражали полное пренебрежение и даже презрение к нации, при дворе которой Репнин
был аккредитован. Они
были немыслимы нигде, кроме Польши, и служат фактическим доказательством ее нравственного упадка и материального бессилия.
Ружья
были заказаны в Венгрии и Силезии, и большой их транспорт, до 22 000, ожидался из Баварии [Петрушевский А. Генералиссимус
князь Суворов.
О матери Александра Васильевича Суворова известно только то, что ее звали Авдотьей Федосьевной и что вышла она замуж за Василия Ивановича в конце 20-х годов. Отец ее Федосий Мануков
был дьяк и по указу Петра Великого описывал Ингерманландию по урочищам. В 1718 году, во время празднования свадьбы князя-папы, он участвовал в потешной процессии, одетый по-польски, со скрипкою в руках; в 1737 году
был петербургским воеводою и в конце года судился за злоупотребления по службе.
Где стоит теперь дворец великого
князя Сергия Александровича (бывший дом
князей Белосельских), в елизаветинское время находился дом
князя Шаховского; рядом с ним
было Троицкое подворье, затем дом гоф-интенданта Кормедона, купленный Бироном, и при императрице Елизавете конфискованный и отданный духовнику императрицы Дубянскому. Далее по Невской перспективе, по Морской и Миллионной, стояли дворцы и дома вельмож.
Любимою потехой цесаревны, по примеру древних московских царей и великих
князей,
была охота. Ей она посвящала большую часть своего времени в слободе,
будучи в душе страстной охотницей до псовой охоты за зайцами. Статная красавица, она выезжала в мужском платье и на соколиную охоту.
Это
был целый прикладной курс гигиены, обдуманный и с большим терпением исполняемый. Александр Васильевич положительно укрепил свое здоровье и,
будучи с виду тщедушным и хилым, лучше иных здоровяков переносил усталость, голод, ненастья и всякого рода лишения [Петрушевский А. Генералиссимус
князь Суворов. Т. I.].
Австрия, Франция, Польша, Саксония, Швеция, большая часть германских
князей, а потом и Россия — таков
был искусственный союз, грозивший самому существованию Пруссии.
В 1759 году, в чине подполковника, он получил новое назначение и поступил под начальство
князя Волконского, а затем определен к генерал-аншефу графу Фермору дивизионным дежурным, то
есть к исправлению должностей в роде дежурного штаб-офицера или начальника штаба.
Всю зиму, предшествовавшую роковой зиме 1771 года,
князь Владимир Яковлевич
был постоянным, бессменным кавалером княжны Варвары на московских балах вообще и на балах и вечерах московского Дворянского собрания.
Княжне Варваре Ивановне Прозоровской шел в то время семнадцатый год. Она
была тем распускающимся бутоном, который пленяет взор своею свежестью и наполняет окружающую атмосферу тонким благоуханием, обонять которое составляет неизъяснимое наслаждение. Он имеет особенно притягательную силу для поживших людей, к которым, как мы знаем, принадлежал и
князь Баратов.
Нельзя сказать, чтобы мысль, что
князь может представить блестящую партию для его дочери, не
была одной из причин благоволения Ивана Андреевича к молодому человеку.
Ухаживание
князя Владимира Яковлевича за княжной Варварой отличалось таким тактом и сдержанностью, что молодая девушка невольно расположилась к своему новому знакомому,
была с ним проста, наивна, откровенна и задушевно-весела.
Князь, надо отдать ему справедливость, избрал один из удачнейших способов ухаживания за такими полудевушками, полудетьми, какою
была княжна Варвара Ивановна. В большинстве случаев эти чисто товарищеские отношения переходят с течением времени в иное, даже подчас сильное и непременно прочное чувство. Но нет правила без исключения.
Князь и княжна Баратовы уехали в свое подмосковное имение, отстоявшее от города всего в двенадцати верстах. Это
был чудный уголок природы, украшенный искусством. Все, что может придумать изысканный вкус и праздное воображение богатого барства, все соединилось в этом подмосковном родовом имении
князей Баратовых.
В уме
князя Владимира Яковлевича, услыхавшего от
князя Ивана Андреевича этот совет докторов, мелькнула мысль, которую он не замедлил привести в исполнение. С помощью сестры он уговорил
князя и княжну со всем семейством, то
есть племянниками, учителем, Капочкой и нянькой княжны Терентьевной, переехать на жительство в Баратово, как называлось подмосковное имение
князя Владимира Яковлевича.
Князь Иван Андреевич хотел ехать в свое имение, но, к несчастью, в окружающих его лесах сосна попадалась очень редко, и слава Баратова, как по преимуществу лесистого соснового места, в связи с советом докторов,
было лучшим аргументом в пользу принятия этого любезного приглашения.
Единственный человек, выходивший из дома «по своим делам»,
был учитель племянников
князя Сигизмунд Нарцисович Кржижановский. Он завоевал себе это право, пользуясь влиянием на
князя Ивана Андреевича, и тот даже с некоторым благоговением смотрел на него, как на человека, рискующего своею жизнью для своего ближнего.
В доме
князя Прозоровского весть о нем принес Сигизмунд Нарцисович. Он яркими красками описал возмущение народа, прибавив, что чуть сам не сделался жертвой разъяренной толпы, вздумав
было вразумить ее и остановить от дальнейших неистовств.
Подруги детства, они обе взапуски поглощали переводные романы в домашней библиотеке
князя Ивана Андреевича и, настроив ими свое детски наивное воображение, искали идеала. Эти идеалы, однако,
были у них различные.
Тогда как у княжны Варвары Ивановны образ ее друга
князя Владимира Яковлевича Баратова положительно стушевался перед истинным рыцарем и героем, Сигизмундом Нарцисовичем, Капочка, отдавая последнему полную дань восторженного благоговения, все же своею мечтой останавливалась на
князе Владимире Яковлевиче, который, казалось, специально
был отлит в форму героя ее романа.
— Я ничего не думаю и ничего не знаю. Я только высказываю мое предположение, выведенное мною из наблюдений. Да и не один я, многие считают княжну Прозоровскую и
князя Баратова женихом и невестой… Об этом даже говорит вся Москва, и только вы, княжна, по странной случайности,
были на этот счет в неведении…
—
Князь окружит ее роскошью и негой. Она
будет счастлива, и я
буду забыт. Она не должна
быть счастлива. Она должна за счастьем прийти ко мне.
Она подала ее. Ее рука
была холодна как лед. Приговор
князю Владимиру Яковлевичу Баратову
был подписан.
— Вы и вся ваша семья,
князь, — воскликнул
князь Владимир Яковлевич, — для нас не чужие. Я, конечно, не смею надеяться, но если бы вы
были расположены ко мне и к сестре хотя на сотую долю так, как расположены мы к вам, то тоже не считали бы мой дом чужим углом.
— Нет,
князь, я не уйду, пока вы не согласитесь на мое предложение. Мы проведем лето так же хорошо, как и прошлого года. Мне казалось, что вы и княжна Варвара Ивановна
были довольны.