Неточные совпадения
Московские франты того
времени, далеко не гнушавшиеся должностью «альфонсов»,
в данном случае уступали
в храбрости полякам; ни
один из них не дерзнул вступить
в свиту графини.
Как причину княжеских странностей и чудачеств
в Москве рассказывали целый роман из его жизни. Говорили, что
в молодости, вскоре после свадьбы, во
время одной из поездок князя с молодой княгиней
в Москву из его Саратовского имения, на дороге на них напали разбойники. Последние были дворовые люди, во главе с соседним помещиком вдовцом-красавцем, по уши влюбленным
в княгиню. Преступная их цель была украсть молодую женщину.
Здесь проводил Александр Суворов большую часть своего
времени один и с учителем. Последний был из духовного звания, человек умный и любознательный, учившийся вместе со своим феноменом-учеником, едва успевая догонять его
в познаниях. Мальчика нельзя было иногда по целым дням силою оторвать от книги или от листа бумаги, на котором он собственно чертил планы сражений.
В описываемое мною блаженное
время денег совсем не было нужно
в помещичьем быту. Винокуренный завод свой; всякая вотчина доставляла запасы: из
одной вотчины везли пшено, крупу, из другой — свинину, из третьей — всякую живность, амбары и кладовые битком, бывало, набиты всяким харчем.
В этой погоне прошло много
времени. Из сада мальчик выбежал
в поле, быстро распутал ноги у
одной из пасшихся на траве лошадей, вскочил на нее и умчался во всю прыть без седла и уздечки, держась за гриву лошади, прямо на глазах совсем было догнавшего его Степана. Последний охал и кричал, но эти крики разносил ветер, и оставалось неизвестно, слышал ли их дикарь-барчук. Степану пришлось идти к старому барину и шепотом докладывать ему на ухо о случившемся.
В то
время разврат юридически помещался
в одном разряде с воровством и разбойничеством.
Одним из красивейших домов елизаветинского
времени был дом знаменитого «представителя музы», первого русского мецената Ивана Ивановича Шувалова; стоял он на углу Невского и Большой Садовой. Дом был построен
в два этажа, по плану архитектора Кокрякова.
Если и
в настоящее
время существует антагонизм между теорией и практикой вследствие коренящегося
в значительном числе образованных людей убеждения, будто теория и практика имеют не
одну общую, а две разные дороги, то
в половине прошлого столетия серьезная научная подготовка тем более не считалась нужной для практической военной деятельности.
В древнее и новое
время победы выигрывались благодаря
одним и тем же первоначальным причинам, оттого изучение великих мастеров классический древности столь же полезно, сколько и позднейшего
времени.
Здоровье Александра Васильевича было
в то
время не особенно крепко. Он был очень худ и даже, как сам говорит
в одном из своих писем, относящихся к тому
времени, «подобен настоящему скелету, лишенному стойла ослу, бродячей воздушной тени». Вообще, петербургский климат и вода, несмотря на долговременное пребывание, вредно на него действовали.
Чума с быстротой переносилась из
одного дома
в другой, и
в описываемое нами
время мор был
в самом разгаре. Жители столицы впали
в совершенное уныние и заперлись
в своих домах, сам главнокомандующий граф Салтыков, знакомый наш по Семилетней войне, бежал из Москвы
в свою деревню. На опустелых, как бы покинутых жителями улицах там и сям валялись не убранные еще «мортусами» — как назывались эти странные люди
в смоляных одеждах — трупы.
Князь, надо отдать ему справедливость, избрал
один из удачнейших способов ухаживания за такими полудевушками, полудетьми, какою была княжна Варвара Ивановна.
В большинстве случаев эти чисто товарищеские отношения переходят с течением
времени в иное, даже подчас сильное и непременно прочное чувство. Но нет правила без исключения.
— Ужели ни
один из этой раболепной толпы ваших поклонников не пробуждал
в вас никогда ни искорки чувства? — спросил княжну Александру Яковлевну во
время одного из балов Сигизмунд Нарцисович, с которым она сблизилась во
время лета, при жизни под
одной кровлей, и оценила
в нем его практический ум и, как казалось ей, прямой взгляд на жизнь и на людей.
Безгранично и, главное, безнадежно влюбленная
в князя, молодая девушка первое
время как-то свыклась с немым созерцанием своего героя и довольствовалась тем, что глядела на него исподтишка, полными восторженного обожания глазами. Он ей казался каким-то высшим существом, близость к которому невозможна ни для
одной женщины.
Владимир Яковлевич выбрал
время, когда княжна каталась, а Сигизмунд Нарцисович занят был
в классной со своими учениками. Князь был
один,
в своем домашнем халате. Он совершенно растерялся, но как-то почти моментально сказал лакею...
Некоторые утверждали, что Суворов заставил французов выйти из краковского замка той же подземной трубой для стока нечистот, которою они вошли туда. Даже Екатерина II
в одном из своих писем 1795 года упоминает про это обстоятельство, хотя по давности
времени несколько его перепутывает и вместо Шуази говорит про Дюмурье. Это следует принять за чистую выдумку,
одну из многих, народившихся впоследствии, — говорит биограф Суворова А. Петрушевский.
Наконец был подписан между Австрией, Пруссией и Россией договор о первом разделе Польши.
В нее вступили два русские корпуса,
один из них, из Эльмпта, остановился
в Литве. Суворов был переведен
в этот корпус и
в октябре выступил с ним для следования
в Финляндию, так как
в шведском короле предполагались враждебные замыслы по отношению к России. Об этой цели движения корпуса Суворов не знал во
время похода. Он узнал об этом лишь
в Петербурге, из уст самой императрицы.
В одном из писем к Румянцеву, относящихся к тому
времени, а именно от 23 декабря 1773 года, он пишет: «Вчера имел я не ожидаемое мною благополучие — быть обрученным с Варварой Ивановной Прозоровскою» — и просит извинения, если должен будет замешкаться
в отпуске больше данного ему термина.
Крепость Нейшлот, считавшаяся
в то
время одним из важнейших пограничных укреплений
в северной части русской Финляндии, была вся на ногах. Ожидали приезда его сиятельства графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского, имя которого
в то
время гремело не только на всю Россию, но далеко за ее рубежом.
Суворова знали во всей старой Финляндии еще с 1773 года, когда он, по поручению императрицы, обозревал этот край. Нейшлотский бургомистр был
в то
время при какой-то депутации и видел его не
один раз, а комендант крепости служил прежде под начальством графа.
По окончании
одного танца, отводя на место даму, он был так неосторожен, что наступил Суворову на ногу
в то
время, когда тот проходил по комнате. Александр Васильевич сморщился, сделал гримасу и, схватившись рукою за конец ступни, закричал...
Неудовольствия, однако, возникли вскоре. Александр Васильевич, как человек религиозный, прибегнул к посредничеству церкви.
В то
время он находился на службе
в Астрахани. По ранее сделанному соглашению он явился
в церковь
одного из пригородных сел, одетый
в простой солдатский мундир; жена его
в самом простом платье; находилось тут и несколько близких лиц.
Александр Васильевич был все это
время поистине несчастным человеком.
Одна война окончилась без него; другая подготовлялась, велась и завершилась тоже без него, а между тем оба театра войны он знал близко и заслужил на них блестящее боевое имя. Суворов рвался, как лев из клетки, подозревая всех
в зложелательстве, интригах, подвохах.
— Граф Довудский, граф Довудский, — повторял я, все еще стоя на ступеньках лестницы, когда доктор уже успел спуститься вниз и уехать. Это имя мне было известно. Этот негодяй пользовался
в Москве славой подлого, но искусного альфонса. И он — поверенный княжны Александры. Было
время, она не выносила его присутствия
в одной с нею комнате. Что же это значит?
«Зима наградила меня чтением и унылой скукой», — пишет он
в одном письме, относящемся к этому
времени.
— Парады!.. Разводы… Большое к себе уважение! Обернется, шляпы долой!.. Помилуй Господи!.. Да и это нужно, да во-время!.. А нужнее этого: знать, как вести войну, знать местность, уметь расчесть, уметь не дать себя
в обман, уметь бить! А битому быть — не мудрено!.. Погубить сотни тысяч!.. И каких, и
в один день… Помилуй, Господи!..
На
одном из смотров,
в холодное
время, при резком ветре, он был мало того, что легко одет, но и мундир, и даже рубашка его были расстегнуты. Суворов почувствовал себя серьезно нездоровым тотчас по выезде из Праги, а по приезде
в Краков должен был остановиться и приняться за лечение.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.